Онлайн книга «Якобинец»
|
Норбер согласно кивнул. «Кому ты, Пантеон, распахиваешь своды И раскрываешь купола? Что так слезлив Давид, кому несет угоду Кисть, что божественной слыла? О Небо! О Судьба! Поверить ли фортуне? О гроб, залитый морем слёз! И как небось Барер стенает на трибуне – Ах, пафос, в клочья, наизнос! Ну, шуму по стране! Набат, сердца пылают, Негодованье души жжет. Вот якобинцы им рыданья посылают. Бриссо, который не солжет, Твердит, что углядел, как в смраде испарений Свернулся пеленою мрак: Клубилась кровь и слизь каких-то испражнений, Рожденных мерзостью клоак. А это к праотцам зловещей грязной тенью Душа Марата отбыла…» Норбер побледнел, губы дернулись от сильнейшего отвращения, но решил дочитать пасквиль до конца. Притом, что сам он не был в большом восторге от Марата, не всегда мог понять его южную экспансивность… «Да, женская рука и впрямь во дни цветенья Такую жизнь оборвала! Доволен Кальвадос. Но эшафот в накладе: Петле за сталью не поспеть. Кинжал и Пелетье успел туда ж спровадить… С Маратом есть о чем жалеть: Он, как никто, любил чужую кровь, страданья. Скажи «подлец» – в ответ кричат «Бурдон» и «Лакруа»… Достойные созданья… Но первым всё же был Марат. Да он и был рожден под виселичной сенью, Петли надежда и оплот. Утешься, эшафот. Ты – Франции спасенье. Тебе Гора вот-вот пришлет Героев наподбор – шеренгой многоликой: Лежандр – его кумир Катон, Заносчивый Колло – колодников владыка, За ними Робеспьер, Дантон, Тюрьо, потом Шабо – переберешь все святцы: Коммуна, Суд и Трибунал. Да кто их перечтет? Тебе б до них добраться! Ты б поименно их узнал. С отходной сим святым, достойным сожалений, Пришел бы Анахарсис Клотс, А может Кабанис, другой такой же гений – Хотя б Грувель, не то Лакло. Ну а по мне, пускай надгробные тирады Произнесет добряк Гарат. Но после ты их всех низвергни в темень ада – Долизывать Марату зад. Да будет им земля легка в могильном мраке, Под сенью гробовой доски: Глядишь, тогда скорей отроют их собаки – Растащат трупы на куски!» Это действительно не столько поэт, сколь контрреволюционный памфлетист. Не человек, а живой сгусток ненависти. И он еще воображает себя гуманистом и миролюбцем, позволяет себе смотреть на них, якобинцев, как на зверей и презренные отбросы…Какой чудовищный контраст со спокойным, полным достоинства видом… Взгляды Куаньяра и Шенье случайно пересеклись, возмущение и гнев встретились с вызовом и презрением. — Скоро ему предстоит увлекательная поездка на площадь Революции, с билетом в один конец, негодяй честно заслужил всё, что его ожидает…, – вырвалось сквозь зубы, Норбер нервно скомкал листок и отшвырнул, словно сдохшую нечисть. — Но это еще не всё. Интересно, хватит ли у тебя духу дочитать до конца. — Ну что еще?, – хмуро буркнул сквозь зубы Норбер, но листок все-таки взял. «На двадцати судах с едва прикрытым днищем – Чтоб выбить посреди реки – Тех пленников везли в цепях, в последнем сраме… И всех Луара приняла – Проконсулу Карье под винными парами По нраву скорые дела. Вот этих слизняков, приказчиков разбоя Фукье, Дюма, как на подбор – Где, что палач, что вор, равны между собою, Судья, присяжный, прокурор. У, как я их хлестал, багровых от разгула Когда вином воспалены И похотью томясь, они сидят оснуло Лоснятся, хвастают, пьяны |