Книга Четырнадцать дней непогоды, страница 165 – Дарья Дядькова

«Княгиня, – оглянулась Евдокия на голос Елагиной, – позвольте представить вам Евдокию Петровну Сушкову, вашу тезку и ровесницу – княгиня Евдокия Николаевна Муранова. Я думаю, вы подружитесь». Это оказалась та самая девушка с восторженными черными глазами. «M-lle Сушкова? – повторила Евдокия показавшееся знакомым имя. Это вы написали «Талисман»! – с радостью вспомнила она. Но, поглядев на девушку, увидела в ее еще расширившихся глазах такое смущение, что невольно смутилась сама, – извините, Евдокия Петровна, я, верно, ошиблась». – «Нет, княгиня, вы правы, – нерешительно начала Сушкова, только объясните, как так случилось, что вы узнали меня по моим стихам?» – в волнении подошла она к креслам. «И то правда, – присела рядом Евдокия, – «Талисман» ведь не был подписан. Мне рассказал о вас Пушкин». – «Правда?» – лицо девушки будто раскрылось во всей своей прелести в этом исполненном радостного недоумения вопросе. «Что за замечательное существо», – подумала княгиня, отвечая – да, Александр Сергеевич упомянул вас в числе московских писательниц и рекомендовал ваши стихи из «Северных цветов», – говорила она, с невольной улыбкой наблюдая все возраставшее недоумение в своей собеседнице. «Неужели он запомнил? – будто мысля вслух, произнесла она, – я всего раз говорила с Пушкиным, мне удалось даже прочесть несколько стихотворений… но то было четыре года назад, я и подумать не могла, что он до сих пор помнит», – с неожиданной искренностью говорила Евдокия Петровна, почувствовав к собеседнице безотчетное расположение. – «В том разговоре Александр Сергеевич заметил, как мало женщин теперь занимается литературою, уверяю, он помнит всех нас наперечет – кому, как ни первому поэту на Руси заботиться о процветании российской словесности?» «Я вижу, вы разговорились», – услышали две Евдокии подошедшую Елагину, – пойдемте обедать, все готово». Поблагодарив хозяйку, они переглянулись с уже не скрываемым дружеским чувством.

* * *

Они случайно столкнулись на крыльце, когда уже ощутимая вечерняя прохлада торопила гостей рассесться по каретам, и затянувшийся разъезд казался утомительным. «Я сегодня почти не видела тебя, – столько раз представляла, как буду внимать этим дружеским приветствиям и радоваться, а сама весь вечер проболтала с M-lle Сушковой» – «Мы оба хороши, – отвечал Одоевский с той улыбкой, которая умела рассеивать в Евдокии малейшее опасение или тревогу, – и я все время провел с пансионскими, завтра получишь письмо с подробнейшим отчетом. Так уж получилось, что сегодня мы обретали друзей: ты – новых, я – старых. Но когда-нибудь я им обязательно представлю тебя, ты мне веришь?», – после небольшой паузы вдруг спросил Владимир.

— Карету княгини Евдокии Николаевны Мурановой! – послышался в общем гомоне зычный голос лакея.

«Конечно», – склонившись к лицу Одоевского, едва слышно произнесла Евдокия. И, уже открывая дверцу кареты, громко, через толпу, повторила: «Конечно».

V

Тридцатое июля

Центральному Телеграфу

«У меня никогда не было таких именин…никогда…»

В памяти невольно пронеслись все, когда-то там оставшиеся, дни тридцатого июля.

…Шесть… Полусознательное детство среди дроковских лип – с радостным нетерпением, с белыми воротничками на выходном костюмчике, с утра найденном на спинке кровати.