Книга Четырнадцать дней непогоды, страница 146 – Дарья Дядькова

Он прелести весны живописует,

Лазурь небес, красу земных харит, -

Он взорам мил, он взоры очарует.

Он оттенит все милые черты,

Напомнит вам предмет, душой любимый,

Но умолчит про сердца красоты,

Не выскажет души невыразимой. –

Другой язык словами говорит,

Простую речь в гармонию сливает

И сладостной мелодией звучит,

И скрытое в душе изображает.

Он мне знаком: на нем я лепетал,

Беседовал в дни юные с мечтами;

Но много чувств я в сердце испытал,

И их не мог изобразить словами.

Но есть язык прекраснее того:

Он вам знаком, о нем себя спросите,

Не знаю – где слыхали вы его,

Но вы на нем так сладко говорите.

Кто научил вас трогать им до слез?

Кто шепчет вам те сладостные звуки,

В которых вы и радости небес,

И скорбь души – земные сердца муки, -

Всё скажете, и всё душа поймет,

И каждый звук в ней чувством отзовется:

Вас слушая, печаль слезу отрет,

А радость вдвое улыбнется....

Родились вы под счастливой звездой,

Вам послан дар прекрасного искусства,

И с ясною, чувствительной душой

Вам дан язык для выраженья чувства.³³

Взгляд Одоевского, поднявшийся от альбома, невольно устремился к Евдокии, ища ее среди гостей. Шевырев не сразу позвал друга и вопрошающе взглянул на него, ожидая услышать мнение о стихотворении. «Спасибо тебе, Степан, – неожиданно серьезным тоном произнес Одоевский, – спасибо, что понял ее». Шевырев улыбнулся и молча пожал его руку.

X

Казалось, еще недавно лишь предчувствие весны носилось в воздухе, наполнявшемся забытыми и оттого казавшимися какими-то необыкновенными ароматами, как уже и снега вокруг не стало. И, что самое удивительное, он стремительно растаял даже здесь, в напоминавшем огромный котлован углублении, куда солнечные лучи доходили вовсе не так полно и скоро. Но это было действительно так: впервые на памяти каторжан наступила столь ранняя и дружная весна.

Она пришла и преобразила Сибирь, сперва распестрив проталинами пологие холмы и небольшие сопки, а затем, после недолгого господства воды, обнажив землю – и на лесных тропинках, и в просторном дворе жилища заключенных, где теперь можно было разглядеть отдельный огород со множеством грядок. На темно-зеленом фоне хвойного леса кое-где начали вырисовываться яркие, только распустившиеся листочки редких берез и осин. От едва просохшей земли шел упоительный запах пробуждения, словно призывающий поскорее ее взрыхлить, удобрить, начать посев…

Как легко теперь дышалось, какою отрадой полнило раннее влажное утро идущих на работы, как живо и радостно они отправлялись туда, хотя все было неизменно – то же бесконечное монотонное перемалывание, те же жернова, та же мука…

Рунский чувствовал эту перемену особенно полно еще и потому, что внезапная весна принесла ему, вернее, им – он более не представлял себя отдельно от Софьи – долгожданную радость. Несмотря на то, что сам государь позволил княжне вступить в брак с Рунским, пришлось посылать в Петербург за подтверждающими это бумагами. И лишь три недели назад долгожданное разрешение, наконец, пришло, возвестив наступление весны и для Рунского с Софьей.

Николай Александрович Бестужев теперь всякий день почти выбирался на вершину сопки, откуда был виден Петровский со всеми строениями, и продолжал запечатлевать этот вид на мольберте, который сам же и выпилил. Ручная работа была одним из немногих способов отвлечься от тюремной безысходности. Благо, Бестужев с малых лет, будучи еще воспитанником Петербургского Морского корпуса, обнаружил к ней природную склонность. Единственный среди заключенных художник, он снял множество портретов своих товарищей и их жен. Нарисовал даже Лепарского. Но Бестужев-первый, как все его называли, занимался не только живописью. Он имел интерес к словесности и сам написал несколько повестей, серьезно занимался отечественной историей, был искусным механиком, часовщиком-самоучкой. Когда три года назад с узников сняли кандалы, он слил из их железа кольца для женщин.