Книга Четырнадцать дней непогоды, страница 129 – Дарья Дядькова

После обеда, который для обоих прошел непривычно спокойно, Евдокии удалось остановить Жуковского.

— Василий Андреевич…я давно хотела сказать вам, – подняла она взгляд и встретила ободряющую доброту больших черных глаз – ровную и неизменную, на кого бы ни глядел Жуковский – будь то государь или бедный литератор, за которого он просил перед ним, – в этом взгляде никогда не появлялось тени лести или высокомерия, в нем светилось лишь то неизменное добросердечие, перед которым сейчас слегка растерялась Евдокия. – …я хотела поблагодарить вас не только за сегодняшнюю поддержку, но за все, что вы делаете для меня, для нас.

Жуковский молчал, понимающе улыбаясь, и Евдокия продолжала.

— Я знаю, это против людей, против Бога даже… вы позволите спросить? – Жуковский кивнул – Отчего вы сочувствуете нам, отчего помогаете? Вы же всегда стоите на стороне добра и правды?

— Евдокия Николаевна… вы право, задали мне вопрос, на который я сам себе не могу дать утвердительного ответа. Могу лишь судить по своему опыту, в котором правда по сути не всегда совпадает с правдой по форме. Думаю, вы меня понимаете? Но дело не только в этом. Знаете, мне известны те столь редкие в наше время чувства, что связывают вас и господина Рунского, – Евдокия невольно остановила шаги (они с Жуковским шли по коридору), – не спешите, сейчас я вам все объясню. Дело в том, что подобные дружеские отношения когда-то существовали между мною и вашей маменькой. Потом пути наши разошлись, после войны вы поселились в деревне. Не знаю отчего, но все это время мы ничего не знали друг о друге, не вели переписки. Хотя, я, должно быть, понимаю – у нее появилась семья, родились вы. Совсем другие радости и заботы. А дружество – оно нуждается в воздухе. В большей свободе, – задумался вдруг Жуковский – Но оно неподвластно времени: помните, тогда, встретившись летом в Царском, мы как-то вновь сошлись, и все прежнее с такою легкостью возобновилось.

— Маменька отчего-то никогда об этом не рассказывала, – удивленно говорила Евдокия.

— Но теперь вы понимаете одну из причин моего участия в вас – я попросту считаю себя кем-то вроде вашего родственника, – улыбнулся Жуковский.

— Василий Андреевич… да я же с детства на ваших стихах, – Евдокия, растерявшись, понизила голос. Ей не было удивительно такое отношение – представила, как она будет любить детей Рунского и Софьи, если суждено ей когда-нибудь их увидеть.

— Но это не значит, что я лишь из-за этого вам сочувствую – я очень люблю и вас, и князя Владимира Федоровича. К тому же, вы встретились когда-то в моих комнатах в Александровском дворце, и я считаю себя, в некотором роде, ответственным за вас обоих.

— Василий Андреевич, если бы вы знали, – на протяжении всего разговора Евдокия и не пыталась сдерживать чувств, – как он говорит о вас, вы позволите?

— Ну конечно же, – кивнул Жуковский.

— Он рассказывал, как в Москве, в пансионе, они с товарищами в тополином саду читали вслух и перечитывали целые строфы, целые страницы, как вы дарили им ощущения нового мира, так что до сих пор запах тополей напоминает ему Теона и Эсхина…²⁵ он признавался, что все происшествия внутренней жизни обозначает вашими стихами…Если уж сказала об этом…, – Евдокия начала было и смутилась, Жуковский поднял на нее ободряющий взгляд. – …и чувство наше, и оно под ваши стихи зародилось: На воле природы, на луге душистом… – почти шепотом проговорила Евдокия. Внезапно уже не сдерживаемые слезы выступили у нее на глазах, и, пожав руку Жуковского, она оставила его в полной растерянности. В смущении ускоряя шаг, она столкнулась с выходившей из комнаты Александрой. Та, увидев Евдокию, взяла ее под руку, увлекая за собою к зале.