Книга Четырнадцать дней непогоды, страница 116 – Дарья Дядькова

Я познакомилась с сестрою мужа – Софией Николаевной, моей ровесницей. Она горбунья (оттого, что няня в детстве уронила ее), но очень милая, добрая, общительная девушка, и даже кокетливая – любит наряжаться и щеголять маленькою ножкой, нося высокие каблуки.¹⁹

Дни мои проходят очень весело – знакомство с прекрасным городом и новыми людьми как ничто другое способно рассеять. Думаю, еще около двух недель мы здесь пробудем, так что пиши мне по прежнему адресу, который знаешь. А пока прощай, дорогая моя, и не забывай верной твоей Александрины.

* * *

«Барыня, письмо для вас!» – Евдокия услышала голос вошедшей девушки и поднялась с кресел. «Письмо? Верно, от батюшки?» – приняла конверт: московская печать и подпись: от коллежской советницы Смирновой. Прочтя, тотчас села писать ответ.

Дорогая Александрина!

Как непривычно было увидеть «от коллежской советницы Смирновой» на твоем письме. У меня давно есть вопрос, который я никак не решалась задать тебе, и лишь теперь, в письме, обращаюсь с ним: счастлива ли ты, Саша? Отчего мы с тобою никогда не говорили об этом? Если я спрашиваю, значит, имею сомнения – скажешь ты и окажешься права. Мне показалось, что твое положение чем-то похоже на мое собственное, когда я только выходила замуж. С тою лишь разницей, что я по наивности была очарована князем Мурановым, а ты, насколько мне подсказывает чувство, шла за Николая Михайловича с ясным представлением о своем будущем муже… Прости мне эту нескромность, Саша, но беспокойство о тебе не позволяет мне молчать. У тебя не было выбора, ты не могла противиться воле государыни… Теперь тебе новая жизнь может показаться веселой и привольной, но если когда-нибудь ты вдруг узнаешь настоящее чувство… Дай Бог, чтобы я была не права, не хочу пугать тебя, лишь боюсь для тебя повторения собственной судьбы. Да, я давно не решалась открыться – и вот теперь вверяю свою тайну бумаге и почтовому пути между Петербургом и Москвою…

Не стану называть имен, ты и сама догадаешься – то человек из нашего дружественного кружка. Мы оба связаны неразрешимо, и какою тяжестью давят теперь на меня данные обязательства!

Я решилась говорить с тобою об этом еще и потому, что в письме своем ты будто случайно обмолвилась, что ищешь возможности отвлечься. Если я не права – прости и забудь все мною сказанное.

Я так благодарна тебе, дорогая моя, за рассказ о Москве – мне дорого любое упоминание о ней, городе, где он родился и вырос. А у нас все так же, Саша: всякий день те же дома, те же лица; должно сопровождать мужа на балы и рауты, никак не вырвусь даже к доброму Жуковскому. И он всюду сопровождает меня, даже начал танцевать вальсы, что прежде его никак нельзя было заставить – теперь ты наверняка поймешь, о ком я говорю!

Третьего дня, на Крещение, против Зимнего на Неве соорудили деревянный храм с широкой террасой, на которой было совершено торжественное молебствие. В открытой галерее помещались знамена гвардейских полков, которые принесли для освещения водой из иордани. В прорубь погружали крест, в это время из крепости палили пушки, а выстроенные в каре солдаты гвардейских полков стреляли из ружей. Как я изумилась, увидев государя в такой мороз в одном мундире – недаром ему дали прозвище богатыря! Но ты, верно, все это не раз уже видала, это я – впервые, потому и оказалась под сильным впечатлением, которым спешу поделиться с тобою.