Книга Четырнадцать дней непогоды, страница 113 – Дарья Дядькова

— Князь, вы составите пару Евдокии Николаевне? – улыбнулась Вяземскому графиня Долли и, об руку с Павлом, направилась к центру залы. Петр Андреевич с поклоном подошел к недоумевающей Евдокии и подал ей руку.

— Вы чем-то удивлены? – спросил он.

— Признаться, да, – ответила она, чувствуя, что это удивление написано у нее на лице, – я впервые на столичном балу, князь.

— И, вероятно, ваш супруг по рассеянности не разъяснил вам всех тонкостей бального этикета, – улыбнулся Вяземский, и его небольшие глаза стали еще меньше. Но это только придало добродушия выражению его лица. – Дело в том, что в польском супруги никогда не танцуют вместе – moveton! – почти рассмеялся Вяземский, приближаясь под руку с Евдокией к веренице выстраивающихся пар, и ей показалось, что в голосе его прозвучала насмешка вовсе не над ее неловкостью, а над танцевальными правилами – видимо, ему они тоже казались нелепыми. Это еще сильнее расположило Евдокию к Петру Андреевичу, и она почти забыла о своем смущении, когда она заняли место в пестрой шеренге. Вскоре раздались первые аккорды полонеза.

Неторопливый и чинный танец позволял свободно беседовать, и Евдокия решила воспользоваться этой возможностью: под ободряющим взглядом Вяземского ее первая восторженная растерянность сменилась обыкновенным интересом к любимому поэту.

— Петр Андреевич, – все еще несмело начала она – в «Северных цветах» на нынешний год… – Вяземский выжидающе улыбался, и Евдокия немного оробела – спасибо за чудесные стихи:

«Как ночи сон мир видимый объемлет,

И бодрствует то, что не наше в нас,

Что жизнь души, – а жизнь земная дремлет…»¹⁸

— Евдокия Николаевна, – шутливым тоном начал Вяземский – вы верно заметили самое слабое место в моем стихотворении.

Евдокия почувствовала, как вновь ее одолевает смущение.

— Что вы, Петр Андреевич, я вовсе не это имела в виду.... напротив, по-моему, это одни из лучших строк.

В ее голосе было столько искренности и неподдельного восхищения, что, вновь подняв на Евдокию посерьезневший взгляд, Вяземский уже другим тоном проговорил:

— Я очень рад вашему вниманию, княгиня. Даже неожиданно: едва опубликовал стихотворение, а его уже цитируют наизусть. А что еще вам показалось интересным в «Северных цветах»?

— «Моцарт и Сальери», несомненно. Пушкин поражает, как всегда.

— Пушкин остается верен себе, – проговорил Вяземский. А новеллу о Пиранези князя Одоевского вы читали?

— Князя Одоевского, – невольно повторила Евдокия, чувствуя, как меняется ее голос.

— Вы удивлены? Конечно, там же нет его имени, – так истолковал ее замешательство Вяземский, – да, автор новеллы – Владимир Федорович. А вот и он сам. Проследив за направлением взгляда князя, Евдокия вдруг заметила совсем близко от себя Владимира, танцующего с Хитрово. Еще в начале танца он отыскал глазами Евдокию, но не мог открыто глядеть на нее, поддерживая беседу, что с обыкновенною живостью вела Елизавета Михайловна.

— Спасибо вам, князь, – поспешила перевести взгляд Евдокия – теперь я знаю, кто автор новеллы, произведшей на меня впечатление.

— Тогда разрешите, я представлю вас князю?

— Нет-нет, Петр Андреевич, благодарю вас, мы знакомы, – сбивчиво отвечала Евдокия.

* * *

«Вальс, господа!». Едва разошедшиеся по залу гости вновь оживились, особенно молодежь, предпочитавшая вальсы за то, что старшее поколение называло в них излишнею вольностью. Пары мигом составились и закружились, как только раздались первые аккорды. Но среди обыкновенной легкости и непринужденности этого танца нашлись те, кто прямо или украдкою, но с одинаковым изумлением взглядывал на чету Одоевских, впервые на памяти общества принимавших участие в вальсе. В центре внимания оказались немного смущенный Владимир, который знал, для чего сейчас переносит все это, и гордая, сияющая Ольга Степановна, уверенная, что муж образумился, внемля ее уговорам. В круге всеобщего интереса долгий и многозначительный взгляд Евдокии в сторону этой пары не мог показаться предосудительным. Владимир встретил и понял его, прочтя нежность и благодарность, которые оказались сильнее тяжкого любопытства толпы и вселили в него безотчетную надежду на счастье.