Книга Бывший. Твоя незабудка, страница 24 – Стася Ангелова

* * *

К одиннадцати часам, оставив Стёпу на попечение девочек-фрилансеров, которых Зинаида Марковна наняла в помощь перед форумом, я приезжаю в клинику. Сама владелица сегодня не вышла — слегла с острой болью в пояснице.

Стекло вестибюля перинатального центра идеально прозрачное. Я иду по коридору к отделению патологии, сжимая в руках пакет со сменными вещами для Влады, и застываю у панорамного окна ординаторской.

В пяти метрах от меня, в больничном коридоре, стоит Мирон. А перед ним, сидя на банкетке, рыдает Влада. Ее лица почти не видно за растрепанными волосами, она сутулится, обхватив руками свой огромный живот, и буквально трясется от истерики.

Мирон не уходит. Он делает шаг ближе и кладет свою тяжелую широкую ладонь ей на спину. Гладит. Медленно, методично, что-то говоря и заставляя ее успокоиться.

Когнитивный диссонанс бьет под дых. В горле встает жесткий ком. Пять лет назад, когда я умоляла его выслушать меня, когда кричала, что на том видео из ресторана не я, он смотрел на меня с ледяным презрением. Вышвырнул из своей жизни, не моргнув глазом. А сейчас он стоит и бережно успокаивает ту самую женщину, которая всё это подстроила. Ту, что разрушила нашу жизнь из черной зависти.

Желудок сводит болезненным спазмом. Тошнота подступает к самому горлу. Я не могу на это смотреть. Рациональная часть мозга пытается кричать, что Влада беременна, что ей нельзя нервничать, но старая травма внутри меня воет от несправедливости.

Я разворачиваюсь, бросаю пакет на стул у поста дежурной медсестры и быстро ухожу к лифтам, чувствуя, как перед глазами темнеет от нехватки кислорода.

* * *

Через два часа колокольчик на двери «Незабудки» звякает.

Я стою за рабочим столом в подсобке, механически подрезая стебли эустомы флористическим ножом. Девочки ушли на обед, Стёпа возится на полу с машинкой, катая ее вдоль плинтуса.

Мирон проходит вглубь помещения. Заполняет собой всё пространство крошечной комнаты.

— Врач сказал, анализы стабилизировали, — начинает он, глядя на мою сгорбленную спину. — До конца срока продержат в отдельной палате.

— Уходи, Мирон, — мой голос звучит так, словно связки стянуло льдом.

Он хмурится. Делает шаг ко мне.

— Ася? Что случилось?

Я с силой вгоняю лезвие ножа в деревянную столешницу. Пальцы трясутся.

— Что случилось? — меня прорывает. Триггеры прошлого сносят все защитные барьеры. — Ты пять лет назад меня даже слушать не стал! Смотрел, как на пустое место! А ту, кто всё это срежиссировал, кто сломал нас, ты сегодня гладишь по плечу и утешаешь! Какое потрясающее благородство!

Желваки на его скулах каменеют. Лицо мгновенно бледнеет, утрачивая привычную вальяжность. Тяжелый, сканирующий взгляд фиксируется на моих дрожащих руках. Он понимает. Понимает, что я была в клинике.

— У нее рухнуло давление от панической атаки, — чеканит он холодным, стальным тоном. — Запищали мониторы. Если бы она продолжила истерику из-за чувства вины, она бы потеряла ребенка прямо там, в коридоре. Я просто заставил ее дышать.

Воздух в подсобке становится вязким.

Мирон делает еще один медленный шаг.

— Но ты опять всё решила сама, — тихо произносит он, и от этого ровного звука по коже расползаются мурашки. — Увидела картинку. Сделала выводы. И даже не попыталась узнать правду. Знакомый сценарий, Ася.