Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 98 – Александр Витальиев

Я просидела у кровати до третьей свечи. Потом встала, спустилась вниз, забрала из лечебной саквояж и пошла к себе в сторожку. По пути заглянула на кухню, налила воды в ковшик, повесила над жаровней. Пока вода грелась, я села на табурет у окна и достала из кармана ключ без бирки. Медь была гладкая, стертая от долгого ношения. Я покрутила его в пальцах, вспоминая, что Дора утром сказала: это ключ от кладовой, там, где хранится все хозяйское. Я еще не была в кладовой. Марек не звал, и я не просила.

Ковшик зашумел. Я сняла его, заварила мяту, налила в чашку без ручки — треснутую, подклеенную мукой с яйцом. Отпила. Горечь и тепло. В голове крутилось одно: завтра утро мое, без самок из круга, без записки на столе, и у меня шесть часов, чтобы успеть и кашу, и травы, и Лучика дотащить до печи. Я допила чай, вымыла чашку, положила ключ обратно в карман.

Из-за стены глухо ударило — Марек ворочался в кабинете. Я не встала. Свеча догорела, и я легла, не раздеваясь, положив саквояж рядом на лавку.

Утром я встала до света, натянула сапоги, повязала платок и пошла на кухню. Дора уже грела котлы. Она поставила передо мной чашку с отваром и сказала:

— Барин встал. К детям не ходил. Сидит в кабинете.

— Я знаю, — сказала я.

Дора кивнула, и в этом кивке впервые не было ни подвоха, ни проверки. Только кивок.

Отвар был горький, и это меня устраивало. Горечь не давала привыкнуть, не давала забыть, что я здесь чужая, и что у меня под подошвами чужой пол, и чужие дети спят за стеной, и медный ключ без бирки лежит у меня в кармане потому, что мне его дали, а не потому, что я его заслужила. Дора убрала чашку молча, не спросив, понравился ли отвар. За это я была ей благодарна.

С утра я знала, что день сломается о Лучика. Бинт был сухой, мальчишка спал, но рана на виске требовала перевязки, и я не хотела идти в детскую с мокрой тряпкой в руках. Мне нужна была горячая вода, мне нужен был чистый лен, и мне нужен был стол, на котором я смогу разложить ножницы, присыпку и тряпицу без того, чтобы кто-то из самок круга смотрел мне через плечо.

Я пошла в лечебную.

Дверь была не заперта. Внутри пахло ромашкой и мятой, и под этим — чужим духом, сладковатым, дорогим, который я уже узнавала. Дух держался у полки, где стояли склянки Лины. Кто-то открывал эту дверь ночью и не потрудился вытереть рук.

Я пересчитала склянки. Все были на месте, ни одна не сдвинута. Но на полке рядом с пустырником лежал чужой волос — светлый, тонкий, не Мирин и не Лучика. Я сняла его двумя пальцами и положила на каминную полку. Если бы это был волос Ирмы, я бы не удивилась. Если бы это был волос Северины Полк — тоже не удивилась. Но волос был чужой мне, и этого было достаточно, чтобы руки перестали слушаться.

Я заперла дверь на ключ, ключ положила в карман, и тут же пожалела — запереть лечебную означало признать, что в доме есть кого запирать. Ладно. Утро мое, как я и обещала себе ночью.

Из коридора пахло свечным воском и холодным деревом. Шаги Марека я услышала за кабинетом — тяжелые, неуверенные, как у зверя, который не знает, с какой стороны войти в собственную берлогу. Я не пошла к нему. У меня была работа, и работа шла первой.

На кухне я попросила у Доры ковш горячей воды и чистый лен. Дора дала молча, не спрашивая зачем. Я разложила присыпку — мята, дубровка, толченая кора — в жестяную коробочку, тряпицу намочила в отваре ромашки, отжала, свернула. Руки помнили, как это делается. Десять лет в школе я перевязывала не такие раны, и не у таких детей, но руки не забыли.