Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 96 – Александр Витальиев

Я вымыла руки в остывшей воде, вытерла полотенцем, повесила сушиться. Марек молчал. Я слышала его дыхание и ничего больше. Потом он сказал, негромко:

— Заплачу.

Я обернулась. Он стоял у стола, ладонь на месте, где только что лежал Лучик.

— Нет, — сказала я.

— Зачем?

— Потому что ты отец. Отцы не платят за то, что их дети упали.

Он поднял голову. Я впервые видела его лицо при свечах — не резкое, не чужое, усталое. Под глазами лежали тени, на подбородке краснел свежий порез от бритвы. Он не спал.

— Я не знал, что он вышел на крыльцо, — сказал он. — Я был в кабинете.

— Знаю, — сказала я. — Он не виноват. И ты не виноват. Дети падают. Я замою ему колено и завтра он будет ползать по всему дому.

Марек убрал руку со стола. Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то незнакомым языком.

— Ты не злишься, — сказал он.

— Злюсь, — сказала я. — На крыльцо. На перила. На себя, что не услышала, как он упал. Не на тебя.

Он кивнул. Медленно, один раз. Потом сказал:

— Я не дам вам зиму.

Я молчала.

— Но я дам вам утро, — сказал он. — С завтрашнего дня. Если ты согласна.

Я взяла со стола свою берестяную коробочку, положила в саквояж, застегнула ремни.

— Подумаю, — сказала я.

И это прозвучало почти как свобода.

Чашка воды стояла на лавке нетронутая, и пар от нее уже не шел. Я смотрела на нее и не видела. В голове крутилось одно: он сказал утро, не зиму, и это звучало как работа, а не как милость. Но цена не была названа, и именно это царапало мне горло изнутри.

Я подошла к лавке, взяла чашку и отпила. Вода была теплая, с привкусом железа. Миска после раны стояла в углу, розоватая вода в ней потемнела. Я отнесла миску к двери, выплеснула в коридорное ведро, сполоснула таз. Руки двигались сами, а голова считала.

Утро — это сколько. С рассвета до обеда, или с обеда до вечера, или только час, когда дети не спят. От этой меры зависело, смогу ли я варить кашу и перебирать травы, не спрашивая разрешения, и успею ли дотащить Лучика до печи до того, как на кухню войдет самка из круга с проверкой.

Марек все еще стоял у стола. Он ждал, пока я перестану мыть таз.

— Утро, — сказала я, не оборачиваясь. — Это с рассвета до полудня. Каждый день. Без проверяющих, без самок из круга, без записки на столе.

Он молчал. Я вытерла руки о полотенце, повесила сушиться и повернулась.

— Если ты согласен, я согласна, — сказала я. — Если нет — я остаюсь няней по контракту, и ты мне не должен.

— Согласен, — сказал он. Без паузы, как отрубил.

— Тогда я иду к детям, — сказала я. — И если Дора принесет мне самовар, я не откажусь.

Он не улыбнулся, но тени под глазами стали мягче. Он кивнул и шагнул в коридор. Я слышала его шаги по деревянному полу, тяжелые, ровные, пока не стихли за поворотом к кабинету. Потом хлопнула дверь — негромко, но плотно.

Я осталась одна в лечебной. Свечи оплыли, фитили в лужицах воска, на столе остался запах ромашки и мяты. Я обошла стол, проверила узелок на бинте — сухой, не промок. На полу у двери лежала тряпица, пропитанная розоватым. Я подняла ее, свернула, сунула в ведро.

На каминной полке дрожал медный ключ без бирки. Я взяла его, повертела в пальцах. Ключ от кладовой, наверное. Я еще не открывала ею ничего, кроме лечебной. Положила обратно.

Из коридора пахло холодным деревом и воском. Где-то наверху, в детской, скрипнула половица — тонко, по-детски. Я узнала шаг. Мира не спала.