Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 49 – Александр Витальиев

Он посмотрел на меня. Не как на няню, не как на травницу, а как на женщину, которая стоит напротив него в коридоре, в чужом доме, с чужой кружкой в руке, и ничего не просит. Впервые за трое суток я увидела в его глазах что-то кроме усталости. Там было удивление. Маленькое, злое, мужское удивление, как у волка, которому лиса сказала «брысь» и он послушался.

— Таис, — сказал он.

— Марек.

— Завтра в полдень я не подпишу. Я не дам им детей. Я не дам им вас. Я дам им утро.

Я кивнула. Потом повернулась и пошла обратно на кухню. Чайник остывал, Дора все еще перебирала крупу, а в кармане у меня лежал ключ от кладовой, который он мне дал утром. Я чувствовала его сквозь ткань. Тяжелый, медный, с зубцами, как у волчьей пасти.

Я заварила свежий чай, отнесла Мире в детскую. Она не пила. Она сидела у стены и смотрела на свой рисунок, где высокая женская фигура стояла с длинной тенью за спиной.

— Он придет, — сказала она, не оборачиваясь.

— Кто?

— Папа. Он придет к тебе сегодня ночью. Он так ходит, когда решает.

— Решает что?

Мира пожала плечами.

— Быть с тобой или без тебя.

Я села на пол рядом с ней. Лучик сопел на кровати, свернувшись в комок, с моей повязкой на щиколотке. За окном поднималась метель, и снег ложился на стекла, как белые письма, которые никто не отправит.

Я ждала.

Он пришел, когда в доме перестали скрипеть половицы.

Я услышала его не шагами, а тем, как изменился воздух в коридоре. У двери лечебной всегда пахло сушеной мятой и пчелиным воском, а теперь к этому запаху примешалась полынь, теплая, как шерсть на чужом плече. Я сидела на низкой табуретке у печи и перебирала связку пустырника, перевязанную узлом на правом конце. Руки делали привычное, а глаза смотрели на дверь.

Дверь открылась. Он стоял в исподней рубашке, босой, без куртки, и я впервые увидела его в полутьме. Обычно он приходил при свече, при лампе, при утреннем окне, а сейчас за его спиной был только коридор и далекий отсвет углей в кухонной печи. Он выглядел меньше, чем днем. И старше.

— Я не сплю, — сказала я. — Если ты за этим.

Он не ответил. Подошел к печи, сел на корточки у заслонки. Не на табурет, на пол, рядом с моими ногами. Я видела, как двигаются его плечи под тонкой тканью, как дрожит свет свечи на его ключице, как бьется жилка на виске — быстро, по-звериному. Он не брился со вчерашнего утра, и щетина у рта стала жесткой, как проволока.

Я отложила пустырник на колени.

— Завтра в полдень, — сказал он, не глядя на меня.

— Я знаю.

— Я не подпишу.

— Я знаю.

— Тогда почему ты молчишь?

Потому что ты сидишь на полу у моих ног и от тебя пахнет женой, которую ты не уберег. Потому что я перевязала пустырник не так, как она, и ты это заметил, и теперь ты здесь. Потому что Мира сказала «быть с тобой или без тебя», и ты выбрал быть, и я не знаю, что с этим делать.

Я сказала другое.

— Потому что я жду.

Он поднял голову. Глаза красные, под ними тени, как синяки, и я впервые увидела в них не усталость, а ту самую злость, которую видела утром в коридоре, когда он смотрел на самок. Только направленную не на круг, не на совет, а на себя.

— Чего ты ждешь? — спросил он.

— Чтобы ты попросил.

Он смотрел на меня снизу, и я видела, как у него сжалась челюсть, как побелели скулы. Он не умел просить. Его учили приказывать, и эта наука сидела в нем крепче, чем кость. Пол под его босыми ступнями был холодным, но я чувствовала тепло, которое шло от его тела сквозь рубашку. Не запах. Не движение воздуха. Что-то другое, что я не могла назвать.