Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 47 – Александр Витальиев

— Ребенок спит, — сказала я. — В детской. Я не пущу вас туда без отца.

— Альфа не вышел к завтраку.

— Альфа не спит третьи сутки. Если вам нужен осмотр, ждите его в кабинете. Я пошлю Дору.

Самка сделала шаг к столу. Я встала. Не быстро, не резко, просто встала, и мои глаза оказались на уровне ее глаз. Она была выше меня на полголовы.

— Не трогайте тетрадь, — сказала я. — Она хозяйская.

— Она не хозяйская. Она мертвой женщины.

— Она принадлежит тому, кому ее оставили. Мне.

Тут я соврала. Мне ее не оставляли. Ее оставили мне через мужа. Но они не должны были знать про ключ и про «я не читал». Чем меньше они знают, тем меньше у них рычагов.

Старшая положила руку на рукав самки. Жест был мягкий, но твердый.

— Мы подождем альфу в кабинете, — сказала она. — Час.

— Час, — согласилась я.

Они вышли. Я слышала их шаги по коридору, потом по крыльцу, потом тишину.

Я вернулась к полке. Переставила пузырек на место, закрыла тетрадь, убрала под две другие. Задвинула табурет. Потом пошла к двери, открыла ее, выглянула. В коридоре никого. Я пошла к детской, не быстро, не крадучись, как имею право. Дверь была прикрыта. За ней тихо. Лучик спал, свернувшись, с моей повязкой на щиколотке. Мира сидела у его кровати, рисовала углем на стене. Новый рисунок — высокая женская фигура с короткими волосами, без лица, с длинной тенью за спиной. Тень была похожа на мою.

Я села рядом с Мирой на пол. Она не подняла головы.

— Это я? — спросила я.

— Это няня, — сказала она, не отрывая угля. — Она не мама. Она пришла.

— Откуда ты знаешь, что пришла?

Мира повела углем по стене, и тень за женской фигурой вытянулась, как живая.

— Она пахнет не как мама. Она пахнет как лес и снег. Мама пахла домом и дымом. А няня пахнет чужим домом, в котором будет жить.

Я посмотрела на рисунок. Тень шевельнулась, будто искала, куда встать.

— Мира, — сказала я. — Я не уйду. Я буду здесь до зимы. Я буду учить вас рисовать, и я не стану вашей мамой. Я обещаю.

Мира подняла голову. Глаза были серые, как у отца, но сухие.

— Я знаю, — сказала она. — Я нарисовала, что ты не мама. Папа не понял. Он увидел тень и решил, что это ты.

— А это не я?

— Это то, что он о тебе думает. Не ты. Он думает, ты его. А ты — нет.

Я положила руку ей на плечо. Она не сбросила, но и не прислонилась. Это был ее способ сказать, что она меня слышит.

За стеной послышались тяжелые шаги. Марек шел по коридору к кабинету. Он не спал. Он услышал, что пришли из круга, и пошел к ним сам. Впервые не через меня.

Я осталась сидеть на полу рядом с Мирой. Рисунок на стене медленно остывал, тень перестала двигаться и застыла, как силуэт на старой фотографии.

Я услышала, как закрылась дверь кабинета. Не хлопнула — он никогда не хлопал — а встала на место тяжело, как будто к ней привалили что-то. Марек вошел к самкам один. Без меня. Это было ново.

Я встала с пола, вытерла руки о передник и пошла на кухню. Не в кабинет, не подслушивать, а ставить чайник. Дора сидела у стола, перебирала крупу, лицо серое.

— Они в кабинете, — сказала я. — Я слышала.

— Слышала, — ответила она, не поднимая глаз. — Он сам пошел. Впервые за год.

— Что им нужно?

— Чтобы ты ушла до приезда Ирмы. Чтобы он подписал договор на новую истинную из круга. Чтобы дети ночевали у самок, пока ты будешь в сторожке.