Книга Жена Фараона, которую должны казнить, страница 134 – Маргарита Фуаро

В толпе снова поднялся шёпот.

Кто-то из женщин Дома Лотоса всхлипнул.

Птахор резко сказал:

— Не превращай признание имени в речь.

— Я не признаю вашу ложь. Я называю её имя правильно.

Вода у моих ног стала темнее.

Но не тянула.

Пока.

Иунара опустила перо ниже.

— Продолжай.

Птахор повернулся к ней.

— Ты позволяешь обвинённой осквернять ритуал.

— Я позволяю имени быть полным. Обрезанное имя — не вес Маат, а нож.

Эти слова ударили по ступеням сильнее гонга.

Я вдохнула.

— Неферет-Айя не была святой. Она умела лгать. Она боялась. Она могла быть жестокой. Она слишком хорошо носила маску опасной женщины, и дворец поверил маске больше, чем её словам.

Я посмотрела на Хенут.

Она стояла чуть в стороне, в белом, как жрица скорби. Лицо неподвижное. Но глаза блестели.

— Она не убивала Иари.

Птахор сразу шагнул вперёд.

— Это решает вода.

— Нет. Это решают доказательства. Вода только помнит, что вы пытались спрятать.

Я подняла лодочку.

Маленькая синяя лодка Иари выглядела смешной среди факелов, жрецов и священного озера. Игрушка. Детская вещь. То, что взрослые обычно убирают с пути важных решений.

Но именно она пережила больше правды, чем храмовые архивы.

— Иари сам написал: «Моя тень не моя». Он не был отравлен. Он понимал, что его тень забирают через имя.

Раэм стоял неподвижно.

Я не смотрела на него слишком долго.

Иначе могла сбиться.

— Сену начал умирать тем же путём. Не потому, что Неферет-Айя тронула его имя. А потому что кто-то искал «место второго». Мёртвое имя Менхота. Иари. Сену. Шаи-Мену. Всё это звенья одной цепи.

При имени Шаи-Мену вода ударила о ступень.

Лёд прошёл по ногам.

Птахор поднял руку.

— Ложь. У Неферет-Айи не было ребёнка, признанного солнцем.

— Был первый вдох, — сказал Раэм.

Тихо.

Но так, что услышали все.

Я повернулась.

Он спустился на одну ступень ниже. Не в воду. Пока нет. Но ближе ко мне.

— Я видел его, — сказал он. — И мне дали забыть.

Толпа застыла.

Птахор посмотрел на него с такой яростью, что на миг его лицо перестало быть жреческим.

— Владыка, горе путает память.

Раэм поднял глаза.

— Моя память подтверждена тканью, первым узлом и свидетельством Несират-Мау. А твоё молчание — Ипи, Ремени, сгоревшими записями и печатями, которые ты пытался очистить огнём.

Жрецы Раэна зашевелились.

Не все.

Но некоторые.

Страх начал переходить с нас на них.

Птахор понял это.

— Если ребёнок Неферет-Айи был жив, — сказал он громче, обращаясь уже к людям, — тем больше опасность. Скрытая кровь, незаписанное имя, пустынная формула. Вот источник скверны! Вот почему наследники умирают! Она принесла в дом фараона тайного ребёнка, а теперь хочет переложить вину на храм!

Слова ударили в толпу.

Очень умно.

Очень подло.

Он развернул правду так, что она снова стала ножом.

Хенут шагнула вперёд.

— Нет.

Все посмотрели на неё.

Даже Птахор.

Великая жена стояла прямо. Белая, красивая, страшная в своей неподвижности.

— Я ненавидела её, — сказала Хенут.

Шёпот стих.

— Я хотела, чтобы она была виновна. Мне было легче верить в её яд, чем в чашу, которую пропустил мой дом. Я видела то, что хотела видеть. Но тайный ребёнок Неферет-Айи не убивал Иари.

Она повернулась к Птахору.

— Взрослые убили.

Для Хенут это было почти падением на колени.

Только хуже.

Потому что она не падала.