Книга Жена Фараона, которую должны казнить, страница 10 – Маргарита Фуаро

Раэм не ответил.

Только его пальцы дрогнули, будто он хотел коснуться сына — и не посмел.

Я увидела это.

И почему-то злость во мне стала тише.

Не исчезла. Нет. Этот человек всё ещё собирался утром утопить меня.

Но сейчас передо мной был не только живой бог.

Передо мной был отец, который боялся собственного ребёнка коснуться, потому что уже потерял одного.

Раэм выпрямился.

— Неферет-Айя.

Чужое имя ударило по мне, как пощёчина.

Я подняла голову.

— На рассвете ты должна была войти в воду.

Сат-Исет тихо всхлипнула. Меру зажала рот ладонью.

Я молчала.

— Казнь откладывается.

Я не сразу поняла.

Слова дошли медленно. Казнь. Откладывается.

Не отменяется.

Откладывается.

— На сколько? — спросила я.

Раэм смотрел на меня так же холодно, как в тронном зале.

Но теперь в его взгляде было что-то ещё.

Не доверие.

Нет.

Сомнение.

— Семь дней.

Старый врач резко повернулся к нему.

— Владыка, это опасно.

— Всё во дворце опасно, Хепу.

Врач замолчал.

Раэм снова посмотрел на меня.

— Семь дней ты будешь рядом с Сену под стражей. Если он поправится, твой приговор будет пересмотрен.

Я выдохнула.

Слишком рано.

— Если он умрёт, — продолжил фараон, — тебя утопят без нового суда. До заката того же дня.

Воздух снова стал тяжёлым.

Я посмотрела на спящего мальчика.

Семь дней.

Семь дней между мной и водой.

Семь дней между Сену и смертью.

Семь дней, чтобы понять болезнь, мир, людей, которые ненавидят моё лицо, и мужчину, который дал мне не милость — отсрочку.

Я медленно кивнула.

— Тогда мне нужна вода. Чистая. И кто-нибудь должен убрать отсюда все курильницы.

Хепу-Сехмет возмущённо вдохнул.

Кахем впервые за всё время едва заметно усмехнулся.

Раэм посмотрел на меня долго. Очень долго.

Потом сказал:

— Дай ей то, что она просит.

И вышел.

А я осталась у постели ребёнка, которого не имела права любить, в теле женщины, которую должны были казнить, и с пониманием, что теперь моя жизнь стоит ровно столько, сколько следующий вдох Сену.

Утро началось не с солнца.

С шёпота.

Он полз по коридорам раньше света, просачивался под двери, прятался за занавесями, шуршал в складках льна.

— Она коснулась царевича…

— Нет, не коснулась. Околдовала.

— Фараон оставил её жить.

— Не жить. До семи закатов.

— Если мальчик умрёт, её утопят без суда.

Последнее повторяли чаще всего.

Наверное, чтобы не забыть.

Я сидела у постели Сену и смотрела, как поднимается его грудь. Медленно. Неровно. Но поднимается.

После ночного приступа он спал почти без движения. Лицо оставалось горячим, губы чуть пересохли, под глазами залегли тени. Такой маленький среди резных подушек, золотых тканей и амулетов. Слишком маленький для всех этих слов: наследник, царская кровь, будущее Двух Земель.

Просто ребёнок.

Я коснулась пальцами его лба и тут же убрала руку. Жар не спадал.

— Он снова горит, — прошептала Сат-Исет.

Кормилица сидела с другой стороны ложа. За ночь она будто постарела. Глаза красные, руки сжаты в узел на коленях, но спину держит прямо — как человек, который боится рассыпаться, если позволит себе согнуться.

— Я вижу.

— Вы говорили, воздух поможет.

— Приступу — да. Болезни — нет.

Она вздрогнула от этого слова.

Болезнь.

Здесь его боялись почти так же, как слова «проклятие». Только проклятие можно отдать жрецам, богам, дыму, ритуалу. Болезнь требовала смотреть на тело. На слабость. На то, что наследник — не символ, а ребёнок с горячей кожей и сбитым дыханием.