Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 75 – Маргарита Фуаро

— Ещё воды, — сказала я.

— Он ослабнет, — тихо сказала она.

— Он уже ослаб. Теперь надо, чтобы яд не остался внутри.

Это было не настоящее лечение. Не больница. Не капельницы, не анализы, не антидоты. Почти слепая борьба с тем, что я понимала лишь по признакам.

Но иногда почти — лучше, чем ничего.

Прошло долгое время. Или мне показалось, что долгое.

Ратибор то приходил в себя, то снова проваливался. Пульс стал ровнее, но слабость держала его крепко. Я сидела рядом и считала вдохи.

Раз.

Два.

Три.

Не останавливайся.

Четыре.

Пять.

Не смей.

Он открыл глаза ближе к ночи.

Мутные, тяжёлые, но уже живые.

— Ясна, — хрипло сказал он.

Я наклонилась.

— С ней всё хорошо. Здесь её нет.

— Не пускать.

— Не пустим.

Он перевёл взгляд на меня. Кажется, не сразу узнал. Потом узнал.

— Ты… не пила.

— Я умная.

Губы его чуть дрогнули. Не улыбка. Тень.

— Упрямая.

— Это тоже.

Он попытался поднять руку, но не смог.

— Чаша…

— Пахла горьким корнем.

— Знал.

— И всё равно выпили?

— При всех.

Я сжала зубы.

— Вы невозможный человек.

— Князь.

— Сейчас вы пациент. Это ниже.

На этот раз тень улыбки стала чуть заметнее.

Потом он помрачнел.

— Нож?

— Вы прижгли лезвие. Там тоже что-то было.

Он закрыл глаза.

— Велемудр.

— Он первым назвал синий огонь знаком.

Ратибор снова открыл глаза. В них вернулся кусочек прежнего холода.

— Ждан?

— Либо виноват, либо очень хотел, чтобы я не успела помочь.

— Оба.

Слово было почти беззвучным.

Я наклонилась ближе.

— Что?

Он дышал тяжело. Слабость снова тянула его вниз.

— Не только… Ждан.

— Кто ещё?

Его взгляд скользнул к двери. Там стоял Добрыня. Дальше — тень Яромиры. Всеслава у печи. Малуша с водой.

Ратибор почти неслышно сказал:

— Сухая…

Я замерла.

— Что — сухая?

Он сжал пальцы на ткани.

— Рука…

И снова провалился в темноту.

Я осталась сидеть рядом, не двигаясь.

Сухая рука.

Миронег Сухорукий.

Имя ещё не прозвучало вслух, но уже встало в комнате, как чужой человек у двери.

Яромира медленно повернулась ко мне.

Она услышала.

Всеслава тоже.

Добрыня — не уверена.

Малуша точно нет.

— Он бредит, — сказала Яромира.

Слишком быстро.

Я подняла на неё глаза.

— Возможно.

— После яда люди говорят пустое.

— Иногда после яда люди говорят то, что слишком долго держали при себе.

Её лицо стало каменным.

— Пока князь не очнётся, ты не произнесёшь этого за пределами комнаты.

— Я и не собиралась.

— Собиралась.

— Да, — честно сказала я. — Но пока не произнесу.

Яромира смотрела на меня долго.

Потом тихо сказала:

— Теперь ты понимаешь, почему вопросы убивают?

Я посмотрела на Ратибора.

На мужчину, который выпил яд, чтобы не дать толпе разорвать меня у огней. На князя, который мог приказать, запереть, заставить, но выбрал принять чашу. На человека, виновного в молчании — и впервые наказанного за попытку заговорить действием.

— Понимаю, — сказала я.

И сама удивилась, насколько это было правдой.

За дверью послышался шум. Быстрые шаги. Голос Добрыни, резкий и низкий. Потом другой голос — тоньше, злее.

Ждан.

— Я княжий лекарь! — кричал он. — Если он умрёт от рук этой женщины, кровь будет на вас!

Ратибор лежал без сознания.

Яромира стояла у окна, белая как воск.

Всеслава молча взяла ключи в руку, будто это было оружие.

А я вдруг поняла: ночь только началась.

Пока князь не мог говорить, говорить должны были те, кто хотел его смерти.