Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 129 – Кристина Юраш

Я смотрела на неё. Сил спорить почти не было. Но внутри, там, где ещё недавно была только звенящая пустота, что-то шевельнулось. Злое. Упрямое. Моё.

— В кармане лежали вещи, — сказала я ровно. — Украшения. Шпильки. Кольцо. Брошь.

Женщина улыбнулась. Медленно. Некрасиво.

— Ничего не знаю.

Девочка у стола опустила глаза. Слишком быстро. Мальчишка за её плечом шмыгнул носом и тоже посмотрел в глиняный пол.

Я поняла. Она знала. Они все знали.

Моё платье не исчезло. Его сняли. Обшарили. Может быть, уже спрятали под половицей, в сундуке, в закромах. Мои украшения, моя последняя возможность выжить, теперь лежали где-то в этой прокопчённой избушке. И они считали это справедливым.

— Верните, — сказала я.

Женщина рассмеялась. Коротко, беззвучно.

— Ишь ты. Очнулась — и сразу командовать.

— Это моё.

— Было твоё, — она подошла к лежанке, нависая надо мной. От неё пахло потом, дымом, луком и кислым тестом. — Слушай сюда, дамочка. Муж мой тебя из капкана вытащил. До дома тащил. Ногу тебе перевязал. Я воду грела. Тряпки рвала. Кровь твою с пола мыла. Дети мои полночи не спали, потому что ты тут стонала, как припадочная.

Она ткнула пальцем в сторону печи.

— И муки на два дня. И долг лавочнику. И сапоги у старшего с дырой, так он в нём по снегу бегает, пальцы чернеют. Так что не надо мне тут про “моё”. У богатых всегда всё моё. Даже когда они лежат у чужой печки и помереть могут до вечера.

Я слушала её и чувствовала, как по коже идёт холод. Не потому, что она была права. А потому, что она была уверена в своей правоте. В её мире я не была человеком. Я была ресурсом. Ошибкой природы, которая свалилась с неба в шёлке и жемчуге, пока её дети ели кору.

— Я могу заплатить, — сказала я. — Когда…

Я осеклась.

Когда что? Когда вернусь в поместье? К герцогу? К мужу, от которого сбежала? К человеку, который видел во мне тень моей сестры? У меня не было денег. Не было имени. Не было пути назад.

Женщина заметила мою паузу. И её улыбка стала шире, жалкой и торжествующей.

— Когда что?

— Когда выберусь отсюда, — произнесла я.

— Ой, поди это нескоро будет! — усмехнулась неприятно женщина. Она наливала похлебку в каждую миску, а дети жадно хватали миски у нее из рук.

— Че смотришь? — усмехнулась она. — Похлебку надо заслужить! За спасенье тоже заплатить полагается.

— Вы и так забрали всё, что у меня было! — не выдержала я.

— А я-то думаю, жизнь подороже стоит! — заметила женщина, вытирая руки о передник. — Так что давай, вставай. Отрабатывать будешь! А потом, если что в котле останется на донышке — поешь!

— И как вы это себе представляете? — спросила я, показывая на свою ногу.

— Руки-то у тебя целые?

Она поставила миску на стол, а на меня даже не взглянула.

— Значит, картошку чистить сможешь. Тряпки полоскать сможешь. Детей качать сможешь. А нога… нога потом срастётся. Тогда и за дровами пойдёшь.

— Вы хотите заставить меня работать?

— А ты думала, тебя тут на перинах держать будут? Похлёбку надо заслужить, дамочка. За спасенье тоже платить полагается.

Я посмотрела на детей.

Они уже ели.

Не ели даже — глотали. Обжигаясь, дуя на ложки, облизывая края деревянных мисок так жадно, словно боялись, что мать сейчас передумает и отнимет еду обратно.

Живот скрутило снова.

От голода.

От запаха.