Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 116 – Кристина Юраш

Ирьяна, вначале я действительно думал о вашей сестре, но потом…

Я сжал зубы. Потом. Проклятое «потом». Сколько боли можно спрятать в одном слове. Для меня «потом» было спасением. Объяснением. Доказательством, что всё изменилось.

Для неё «потом» ничего не значило. Потому что «вначале» она уже была ранена. Вначале она уже стояла у алтаря, брошенная одним мужчиной и выбранная другим из причин, которые теперь казались ей такими же унизительными, как те пощёчины, что её отец раздавал перед гостями.

Я вспомнил, как впервые увидел её у алтаря. Не Миранду. Ирьяну. Как она стояла — слишком прямая, слишком бледная, с глазами, которые смотрели не на жениха, а куда-то поверх его плеча, туда, где не было ничего, кроме пустоты. Я тогда подумал: гордость. Я тогда подумал: сильная. Я не подумал о том, что гордость иногда — это единственное, что осталось, когда всё остальное отобрали.

Я прошёлся по кабинету снова.

Окно было открыто. Ночной воздух заходил в комнату, принеся с собой запах мокрой травы, холодной земли и чего-то ещё — того самого, горьковатого, хвойного. Я вспомнил, как обещал ей, что уже скоро мы вместе будем скакать по лесу. Я дёрнул створку и закрыл. Замок щёлкнул сухо.

Я скажу ей, что она не замена.

Я скажу ей, что Миранда больше ничего не значит.

Я скажу ей, что сегодня, когда Миранда потянулась ко мне, я не почувствовал ничего. Ничего. Ни желания. Ни боли. Ни сожаления. Только стыд. Перед женой.

Я остановился посреди комнаты.

Нет. Даже это прозвучит мерзко. Словно я пришёл хвастаться тем, что отказался от её сестры. Словно Ирьяна должна быть благодарна за то, что я наконец разобрался в собственных чувствах, когда она уже истекла болью внутри.

Я ударил кулаком по каминной полке.

Не сильно. Но мрамор звякнул под костяшками — глухо, обиженно, как вещь, которую несправедливо обвинили. Боль прошла по руке до локтя, тёплая, честная. Хорошо. Пусть болит. Я заслужил куда больше.

Я должен был сказать правду раньше. В первую ночь. Нет. Ещё до свадьбы. Когда взял её руку у алтаря — ту руку, пальцы которой были ледяными, несмотря на жаркий день. Когда увидел на её щеке след от удара. Когда понял, что её семья готова продать её второй раз за вечер, лишь бы сделка состоялась.

Я должен был сказать: «Я не святой спаситель. Я тоже пришёл сюда с чужим именем в сердце».

Но я промолчал. Потому что мне было удобно выглядеть благородным. Потому что рядом с её семьёй даже моё молчание казалось милостью. А молчание не было милостью. Молчание было отложенным ударом. И сегодня он настиг её — не через мою руку, а через мои слова, которые она услышала за дверью.

Я подошёл к столу, взял чистый лист бумаги. Плотный, дорогой, с водяным знаком — герцогская лилия, едва заметная на просвет. Перо легло в пальцы привычно. Я умел писать приказы. Умел писать распоряжения. Умел одним росчерком менять чужие жизни.

Но сейчас белый лист смотрел на меня с почти насмешливой пустотой.

«Ирьяна…»

Я написал её имя. И остановился.

Что дальше?

Прости? Слишком мало. Я виноват? Слишком поздно. Останься? Слишком эгоистично. Позволь мне всё исправить? А чем? Голубой цвет она ненавидела. Жемчуг ненавидела. Мои прикосновения теперь тоже. Что осталось? Что я мог ей дать, что не было бы отравлено моим «вначале»?