Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 102 – Кристина Юраш

И в этот миг что-то хрустнуло.

Негромко. Короткий, сухой звук — как будто я наступила на сухую ветку.

А потом ногу сомкнуло.

Не ударило. Не дернуло. Именно сомкнуло — быстро, жадно, с тем равнодушным усилием, с каким захлопывается пасть.

Стальные челюсти встретились вокруг моей лодыжки, и я почувствовала, как ботинок для верховой езды— толстая кожа, двойная подошва — сжался, словно бумага.

Рот открылся сам собой. Но воздух не вошел. Он застрял где-то посередине, между глотком и криком, и я поняла, что забыла, как дышать. Тело просто отключило эту функцию, как отключают свет в комнате, где больше нечего делать.

Боль пришла не сразу.

Сначала было онемение. Странное, почти приятное — как будто ногу отлежали, как бывает, когда долго сидишь в неудобной позе. Я даже подумала: ничего, сейчас пройдет.

Потом онемение лопнуло.

Боль хлынула так, как хлещет вода из прорванной плотины: мгновенно, с ревом, снося все на своем пути. От щиколотки вверх — в колено, в бедро, в пах, в живот. Я почувствовала, как она поднимается по позвоночнику, как добирается до основания черепа.

Я опустила взгляд.

В лунном пятне — узком, кривом, пробившемся сквозь переплетение ветвей — блестело железо. Черное, матовое, с зубьями, которые входили в кожу там, где сапог не выдержал. Я видела, как один из них вошел в кожу над косточкой, как мох вокруг потемнел, впитывая то, что должно было быть моей кровью.

Я не почувствовала, как упала.

Колено ударилось о землю — глухо, тяжело, но это была другая боль, маленькая, почти домашняя по сравнению с той, что разрывала ногу. Я схватилась руками за землю, пальцы впились в прелые листья, в сырую землю, в холодные камни.

Где-то очень далеко, за стеной боли, я услышала скрип кареты.

Карета снизила скорость. Дорога здесь была неровной, поэтому она шла медленно. Лошади фыркали — близко, совсем близко, может быть, в двадцати шагах от меня. Кучер что-то пробормотал — я не разобрала слов, только интонацию: усталую, равнодушную, ту, с какой люди говорят сами с собой в долгой дороге.

Я прикусила ладонь.

Зубы вошли в кожу, я почувствовала металлический вкус, но сейчас я думала только о том, чтобы не закричать.

Я попробовала отдернуть ногу.

Бесполезно. Пружина была тугая, упругая, сделанная для того, чтобы держать не белку и не лису. Такой капкан ставят на зверя, который весит больше, чем я. На кабана. На волка. На того, кто будет рваться и выть, пока не упадёт без сил.

Я рванула ещё раз — сильнее, с отчаянием, и зубья вошли глубже.

На этот раз я не выдержала боли, закричала. Так громко и так пронзительно, как только могла.

И если они меня сейчас увидят — всё закончится.

Меня вернут.

К Олвинду. К его дому. К его жалости, которая оказалась любовью к другой женщине.

Я зажмурилась.

Нет.

Но боль была такой, что становилось трудно думать. Я попыталась сосредоточиться — на чём угодно, только не на ноге. На дыхании. На том, как холодный воздух входит в лёгкие и выходит обратно. На том, как где-то далеко ухнула сова. На том, как под сапогом хлюпает мокрая земля.

Бесполезно.

Боль была больше всего остального. Она заполняла собой весь мир — и лес, и небо, и карету, и Миранду, и Олвинда, и меня саму. Я была теперь не женщиной, не герцогиней, не беглянкой. Я была ногой в капкане.