Книга Гроза над Неаполем, страница 50 – Алексей Фирсов

Я не выдержала. Стоять и слушать эту фатальную, самоубийственную слепоту было выше моих сил. Мой опыт антикризисного менеджера требовал прервать эти сладкие галлюцинации.

— Осмелюсь заметить, Ваше Высочество, — я подалась чуть вперед, и мой голос прозвучал спокойно, но убийственно четко. — У этой «осенней лихорадки» превосходная артиллерия, феноменальная мобильность и полководческий гений, которого Европа не видела со времен Фридриха Великого.

Д'Артуа удивленно вскинул брови, свысока глядя на меня. Он явно не привык, чтобы женщины вмешивались в военно-политические дискуссии, да еще и с такими неприятными речами.

— Вы преувеличиваете таланты этого корсиканского выскочки, мадам. Он выигрывает лишь потому, что европейские генералы еще не привыкли к его бесчестным методам ведения войны.

— Законы войны пишут победители, принц, — невозмутимо парировал Василий Петрович, мгновенно вставая на мою защиту и подтверждая мои слова всем весом своего официального статуса. — И моя супруга абсолютно права. Мне довелось видеть генерала Бонапарта в деле при Лоди. Он не выскочка. Он — порождение новой эпохи. И недооценивать его, уповая лишь на старые имена и титулы, — значит добровольно идти на плаху во второй раз.

Лицо графа д'Артуа пошло красными пятнами. Русский посол только что нанес ему жесточайшую дипломатическую пощечину, прямым текстом назвав надежды эмигрантов беспочвенными фантазиями.

— Вы говорите страшные вещи, граф Воронцов. И, признаться, весьма странные для представителя самодержавного монарха, — процедил д'Артуа, теряя свою вальяжность.

— Я говорю правду, Ваше Высочество. А правда — это единственный фундамент, на котором можно строить реальную политику, — Василий Петрович слегка поклонился, давая понять, что аудиенция окончена. — Мой Император ждет от меня фактов, а не иллюзий. Желаю вам приятного вечера. И искренне желаю, чтобы ваши надежды когда-нибудь оправдались.

Он плавно, но властно взял меня под руку, и мы отвернулись от онемевшего лидера французских роялистов, оставив его в кругу поддакивающих льстецов.

Когда мы отошли к буфету, где было чуть тише, Василий Петрович взял бокал вина и с наслаждением вдохнул его аромат.

— Блестяще, Анна, — негромко сказал он по-русски, и его глаза лукаво блеснули. — Вы ударили его прямо в больное самолюбие.

— Он невыносим в своей слепоте, Василий Петрович, — я покачала головой, чувствуя глухое раздражение. — Он живет в выдуманном мире. Он думает, что Бонапарт — это недоразумение, которое рассосется само собой. А Бонапарт в это время перекраивает карту Европы.

— Пусть думают, что хотят, — граф Воронцов отпил вина, и его взгляд стал жестким, оценивающим. В нем читался масштаб человека, мыслящего континентами. — Моя задача как посла — гарантировать, чтобы наш Государь Павел Первый не заразился этой лондонской слепотой. Русские штыки не должны быть слепым орудием в руках этих обанкротившихся французских принцев. Если мы и будем бить Бонапарта, то только ради интересов России. А Артуа...

Граф презрительно окинул взглядом нарядную толпу эмигрантов.

— Артуа может и дальше править своим бумажным королевством здесь, на Саут-Оди-стрит. Главное — чтобы они держались подальше от нашей реальной жизни.