Книга Пламя Парижа, страница 7 – Алексей Фирсов

Мария-Антуанетта принимала гостей в своем любимом Салоне Мира. Она сидела в окружении фрейлин, блистательная, смеющаяся и совершенно ослепительная.

На шее королевы, привлекая всеобщее внимание, сверкало колье немыслимой красоты и стоимости — то самое знаменитое «ожерелье королевы», история с которым несколько лет назад потрясла всю Европу и нанесла колоссальный удар по репутации монархии. И хотя суд оправдал Марию-Антуанетту, доказав, что она стала жертвой мошенников, сам факт того, что она сейчас, в дни страшнейшего финансового кризиса, демонстрировала подобные бриллианты, казался мне политическим самоубийством.

Когда подошла наша очередь, Василий Петрович безупречно поклонился, а я присела в глубоком реверансе, едва удерживая равновесие из-за необъятных фижм.

— Ах, граф Воронцов! Графиня Анна! — голос Марии-Антуанетты зазвенел колокольчиком. Она приветливо протянула нам руку. — Как я рада, что вы вернулись из ваших итальянских странствий. Мне говорили, вы зимовали в Неаполе у моей сестры Каролины?

— Да, Ваше Величество, — с улыбкой ответила я. — Солнце Кампании было к нам благосклонно. Но ни один город в мире не сравнится с великолепием вашего двора.

Королева довольно рассмеялась, ее глаза сияли. Она была всё так же молода, так же прекрасна и так же слепа.

— Вы льститеце мне, Анна. Но, признаться, мы здесь немного заскучали. Король всё время занят какими-то скучными бумагами, созывает эти... как их... Генеральные штаты. Говорят, это должно успокоить народ и пополнить казну. А мы тем временем готовим новую постановку в Трианоне. Я сама буду играть пастушку! Вы приедете посмотреть?

Я смотрела на неё, и внутри меня всё сжималось от боли и отчаяния. Моя внутренняя «Кассандра», которая так долго спала в тихом Карлсбаде, сейчас просто билась в истерике.

Я видела перед собой не королеву Франции, а обреченную женщину. Я знала, что этот прекрасный, точеный профиль скоро будет искажен ужасом, а эти белоснежные, унизанные перстнями руки будут грубо связаны веревками. Я знала, что эти самые бриллианты, которыми она так гордилась, станут одним из главных аргументов обвинения на суде, который отправит её на гильотину.

Мне так хотелось крикнуть ей: «Очнитесь! Какие пастушки?! Снимите эти камни, раздайте деньги беднякам, бегите, пока не поздно! Генеральные штаты вас не спасут, они вас уничтожат!»

Но мои губы лишь послушно растянулись в заученной, фальшивой светской улыбке. Я была связана по рукам и ногам этикетом, здравым смыслом и инстинктом самосохранения. Мой муж, стоявший рядом, тоже всё понимал, но его лицо оставалось непроницаемой дипломатической маской.

— Это будет величайшая честь для нас, Ваше Величество, — ровным голосом ответил Василий Петрович, отвешивая очередной поклон. — Если, конечно, дела не призовут нас срочно покинуть Париж.

— О, не смейте уезжать так скоро! — капризно надула губки Мария-Антуанетта, обмахиваясь веером. — Без ваших острых суждений, графиня, наш двор многое потеряет.

Когда мы, наконец, покинули покои королевы и шли по бесконечным коридорам Версаля, я чувствовала себя абсолютно разбитой. Тяжесть новых фижм теперь казалась мне не просто неудобством, а символом кандалов, сковавших этот обреченный мир.

— Вы опять бледны, душа моя, — тихо заметил граф, садясь рядом со мной в карету. Экипаж тронулся, увозя нас прочь от золоченой клетки.