Книга Пламя Парижа, страница 115 – Алексей Фирсов

Но однажды непогода разыгралась настолько, что шквальный ветер начал валить фургоны. Батальон был вынужден остановиться на целые сутки. Мы разбили лагерь в стенах старого, колоссального аббатства — разгромленного и разграбленного местными крестьянами еще в первый год революции.

Это было величественное и одновременно жуткое место. Из мглы проступали почерневшие от сырости готические своды, которые теперь зияли дырами, открывая взгляду серое, плачущее небо. Ветер завывал в стрельчатых окнах, где когда-то сияли разноцветные витражи — теперь от них остались лишь острые осколки стекла на каменном полу. Прекрасные старинные фрески со святыми ликами были безжалостно иссечены штыками; у дев и апостолов были выколоты глаза, а на алтаре кто-то выцарапал похабные надписи.

Святость здесь тесно, до тошноты, смешалась с варварством. Солдаты с руганью ставили лошадей прямо в неф, звон шпор разносился под куполом, где раньше звучали хоралы. Да, над нами наконец-то была надежная каменная крыша, защищавшая от прямого ливня, но внутри царили все те же пронизывающий сквозняк и тяжелая, могильная влажность, пробиравшая до самых костей. Мы жались к кострам, разведенным прямо на могильных каменных плитах, на которых были выбиты имена давно почивших аббатов. Едкий дым щипал глаза, уходя под высокие своды. Глядя на изуродованное лицо каменного ангела в свете пляшущего пламени, я мечтала лишь об одном, стискивая руку мужа, — чтобы этот безумный марш по руинам цивилизации скорее закончился, и мы вырвались из этого ледяного ада.

глава 66.Гражданин конюх

Несмотря на всю чудовищную усталость, въевшуюся в кожу грязь и леденящий страх, который каждую секунду грозил выдать нас с головой, наш отчаянный план работал. И главным, самым надежным звеном в этой хрупкой цепи обмана стала новая должность моего мужа.

Я до сих пор с содроганием вспоминаю то промозглое утро распределения, когда батальонный писарь с обветренным, злым лицом выстраивал новобранцев. Осенний ветер гнал по низкому небу рваные, тяжелые облака, а я стояла у своей повозки, вцепившись побелевшими пальцами в край передника, и мысленно молилась. «Только не в пехоту, только не в первую линию, Господи. Он же не солдат, он дипломат. Первая же вражеская пуля или штык прусского гренадера убьет его».

Но армейское начальство, брезгливо окинув беглым взглядом крепкую, породистую, но уже далеко не юношескую фигуру Василия Петровича, сделало свой выбор. К моему огромному, неописуемому, сладкому облегчению, от которого я едва не осела прямо в осеннюю слякоть, ему не выдали тяжелый мушкет, не повесили на грудь патронташ и не отправили маршировать в авангарде, под пули вражеских пикетов. Офицер-интендант, заметив, как уверенно мой муж держится рядом с упряжными животными, принял единственно верное для нас решение. Ему доверили то, в чем каждый русский дворянин, выросший в поместьях среди конных заводов и псовых охот, разбирался буквально с пеленок, — уход за лошадьми. Так бывший блестящий граф Воронцов, посланник Ее Императорского Величества, стал обычным обозным конюхом республиканской армии.

В первый же вечер нашего бесконечного похода, когда измученный лагерь наконец-то погрузился в тревожный, тяжелый сон, он подошел к моему костру. Сумерки уже сгустились, окрасив небо в лиловые и черные тона, а от раскисшей земли поднимался густой, ледяной туман. Лагерь гудел, словно потревоженный улей: где-то ржали голодные лошади, ругались из-за порции табака солдаты, трещали сотни костров, выбрасывая в небо снопы оранжевых искр.