Книга Графиня Воронцова, страница 38 – Алексей Фирсов

Путешествие до Милана слилось для меня в одну сплошную, мучительную пытку. Мы с графом подпрыгивали на ухабах, рискуя пробить головами крышу.

— Василий Петрович! — простонала я на очередной рытвине, хватаясь за специальную кожаную петлю, чтобы не слететь с сиденья. — Если мы доберемся до Милана живыми, я лично закажу мессу за упокой души того, кто построил эту телегу!

Граф, который держался обеими руками за свою трость, чтобы сохранить хоть какое-то подобие аристократической осанки, мрачно усмехнулся:

— Боюсь, душа моя, этого мерзавца не пустят даже в чистилище. Держитесь. В Италии превосходное искусство, но отвратительные рессоры.

Мы въехали в Милан измученные, пыльные, с синяками на боках и в абсолютно скверном настроении. Заселившись в приличную гостиницу, я проспала почти сутки, отказываясь выходить из комнаты.

Но на следующий день Милан искупил все наши дорожные страдания.

Выйдя на главную площадь города, я замерла, забыв о ноющей спине. Прямо передо мной возвышался Дуомо — Миланский собор.

Это была не просто архитектура. Это была застывшая в белом мраморе готическая симфония. Тысячи резных скульптур, сотни стрельчатых шпилей, вонзающихся в ярко-синее ломбардское небо, казались совершенно невесомыми, словно сплетенными из каменных кружев.

Мы с Василием Петровичем долго стояли на площади, задрав головы. Граф, оживившись, принялся увлеченно рассказывать об истории строительства этого чуда, которое возводили несколько веков. А я смотрела на сияющий на солнце мрамор и понимала: Италия стоила каждой отбитой на ее дорогах косточки. Наш южный вояж только начинался, и впереди нас ждала вся Европа.

Глава 25. Флорентийские иллюзии и цена тосканского гостеприимства

Если бы меня попросили описать март и апрель 1779 года одним словом, я бы, не задумываясь, ответила: калейдоскоп.

После миланской встряски мы, наконец, обзавелись более приличным, пусть и не таким роскошным, как наши петербургские, экипажем, и наш вояж на юг превратился в сплошное, непрерывное эстетическое наслаждение. Весна в Италии — это не робкое пробуждение природы, к которому я привыкла в России. Это буйный, красочный взрыв. Воздух полнился сладким, дурманящим ароматом цветущих лимонных и апельсиновых деревьев, а солнце согревало так щедро, что я окончательно забросила на дно сундука все свои бархатные накидки, переодевшись в легкие шелка.

Василий Петрович оказался идеальным чичероне — гидом, о котором можно было только мечтать. Его энциклопедические знания, приправленные тонким юмором и абсолютным равнодушием к туристической суете, открывали для меня Италию с самой лучшей стороны.

Сначала была Флоренция.

Колыбель Возрождения встретила нас терракотовыми крышами и строгим величием палаццо. Мы часами бродили по галерее Уффици, где мой муж, словно старых знакомых, представлял мне полотна Боттичелли и Тициана. Для моего ума, привыкшего к цифровым копиям на экранах smartphones в прошлой жизни, стоять в полуметре от этих шедевров, видеть каждый мазок кисти гения, было сродни религиозному откровению. Флоренция была спокойной, утонченной и дышала достоинством.

Одним из главных моих потрясений стал знаменитый Понте-Веккьо — древнейший мост через реку Арно. Мой внутренний историк помнил, что когда-то здесь пахло тухлым мясом из-за мясных лавок, но Фердинанд I еще в XVI веке разогнал мясников, заменив их ювелирами. В 1779 году мост представлял собой хаотичное, но безумно очаровательное нагромождение крошечных деревянных домиков-мастерских, буквально свисавших над желтоватой водой. Воздух здесь был пропитан запахом дорогой кожи, плавленого воска и разогретого металла. Солнечные лучи дробились в витринах, за которыми сверкали тяжелые золотые цепи флорентийского плетения, камеи и россыпи речного жемчуга.