Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 93 – Руфия Липа

Вышла из туалета Люба совершенно спокойная, не сказав ни слова ни матери, ни родственнице, которые, к счастью, сделали вид, будто и не заметили её отсутствия. Предъявить Александре, что её комментарии насчёт внешности уже давно больно ранят, девочка не захотела, решив оставить всё, как есть. Но всё оставаться, как раньше, совсем не хотело, и клубок продолжал расти.

Всю неделю после похода к тётке товарного кассира тянуло на словоблудие. Видимо, разбередились старые раны, и женщина, желая выговориться, находила дочку во всяком уголке № 27, подсаживалась и под любым предлогом начинала монолог. Люба, скрепя сердце, молчала, а мама, не замечая, как всегда, настроений родной кровинки, вдохновенно, захлёбываясь от воспоминаний, рассказывала. Как в начале карьеры высокопоставленные начальники забрасывали Шуру вниманием и дорогими подарками, как один влюблённый чиновник пришёл к Василию и потребовал отдать ему красивую жену, как все соседи в маминой юности наперебой мечтали о хорошенькой невестке для своих сыновей, а соперницы пытались безуспешно пакостить. Десятиклассница в мыслях сопоставляла свою юность и мамину, ощущая, как желчная горечь ядовито разъедает последние остатки того сознания, что ещё позволяло тихоне быть нежным, верящим в прекрасное далёко существом, чистым от злобы.

Спустя неделю восторженно-умопомрачительных изливаний Александры об ушедшем безвозвратно счастливом прошлом с горой поклонников, цветов и дорогих подарков Любу всё же прорвало. Тихоня как раз убиралась в зале: стирала пыль с подоконников, пока мать, подперев постаревшее лицо рукой, сидя на диване, вовсю разглагольствовала:

— … и он прикатил на велосипеде с огромной охапкой пионов! Представляешь?!.. Всю клумбу Костомаровых ободрал ради меня (Костомариха старая тогда та-а-а-ак ругалась!). Мы поехали к опушке леса, спрятались под деревьями и долго-долго целовались! Ах! – Товарный кассир мечтательно прикрыла глаза и от удовольствия причмокнула губами.

— Мама! – грубо оборвала девушка развоспоминавшуюся женщину, закатившую блаженные очи. – А на кой ляд ты мне постоянно всю эту херню в уши льёшь?!

Родительница огорошилась, не успев отойти от сладких грёз о прошлом.

— Как зачем?!.. Делюсь просто с тобой… С кем мне ещё делиться?

Школьница бросила тряпку в таз.

— И нафиг мне оно надо – слушать твои похождения, а?

— Ты же моя дочь! Ближе у меня никого нет. Вот и рассказываю. Если неприятно, так бы и сказала!

— Неприятно. Теперь говорю. – Люба отжала тряпку, повесила на край таза и взялась за веник.

Старшая Поспелова обиделась, что единственный на протяжении пятнадцати лет слушатель вдруг отказался выполнять обозначенную ему роль.

— Ну, знаешь ли, не мои трудности, что ты завидуешь! Не моя вина, что к тебе, дочь, никто не ходит и не заглядывается! Что я под окнами толпу твоих поклонников не вижу… Нечего кривиться! Посмотри-ка, в лице поменялась! Училась бы у меня, так нет! Слушать не хочешь, корчишься от зависти! Не раз говорила тебе, что…

— … я кривошея, некрасивая, губошлёпа тощая, коленки острые, ноги кривые! – рявкнула отпрыск. – И много ещё чего! Я всё помню. Но зачем ты, если считаешь меня таким уродцем, постоянно балаболишь со счастливой ряхой обо всех своих похождениях? Чтобы я порадовалась, да? Не хочу. Тошнит! Ты ненавидишь отца, а ещё не можешь оставить в покое всё, что было до замужества. Пенсия подпирает, а никак не угомонишься! Хватит меня грузить! Неинтересно! У меня есть своя жизнь!