Книга Школа. Никому не говори. Том 5, страница 42 – Руфия Липа

— Детский сад! – подавившись, зафыркала Люба. Она потянулась за стаканом чая, чтобы избавиться от кашля, и боковым зрением заметила Лёвочкину, застывшую в моменте на полушаге и таращившуюся на них из-за колонны широко выпученными шарами.

Поспелова побелела, чувствуя, как кровь отливает от лица, а почва убегает из-под ног.

Лёвочкина как вкопанная не моргая переводила шокированный взгляд с Ибрагимова на Поспелову, с Поспеловой – на Ибрагимова.

Сэро не растерялся и, видя такой расклад, шустро нарушил наступившую тишину:

— Чего зенки лупишь, дурилка? Из пещеры вылезла? Забыла, как люди выглядят?

— Я просто… Э-э-э…

— «Э-э-э»?!.. Бе-е-е-е! – грубо спародировал её цыган. – Мяукает она мне тут! Пшла вон отсюдова!

Надька коряво развернулась и, склонив набок голову, поспешным шагом вылетела из помещения.

— Бли-и-и-н! – вернув себе дар речи, взвизгнула Люба, подпрыгнув на месте. – Она нас видела! Видела! Мне конец!!!

Ибрагимов встал, вышел из-за колонны, посмотрел в распахнутые двери столовой вслед Лёвочкиной, что улепётывала пулей прочь, затем спокойно воззрился на подругу, ставшую бледнее смерти.

— Чего Редька сюда припёрлась, а?!.. Булку купить?.. Так купила бы и валила! Нет, надо свою любопытную гадкую рожу в зал за столб засунуть, чтобы конкретнее рассмотреть, кто там сидит и что жуёт! Ну что за тварь! – истерила Люба, трясясь от страха. – Теперь всем растранжирит! Всем!!!

— Растранжирит, – согласился юноша. – Чего душу рвёшь?

— Все же узнают!!! Весь мой класс! Ты что, не понимаешь?!

— Понимаю, Любаня, – ровным тоном продолжил комментировать он. – Но рано или поздно местные всё равно бы узнали. В курсе уже твоя бывшая подружайка, как её там зовут… Мы и так слишком долго умудрялись прятать наши тёрки. Всё тайное однажды становится явным.

— Я не хочу!!! – едва ли не плача, заголосила тихоня, мотая головой.

Сэро подошёл к ней вплотную и бережно взял за плечи.

— Чего не хочешь? Со мной общаться?

— Нет, ты что?! – тут же пришла в чувства мечущаяся школьница. – Просто боюсь…

— Чего?

— Не знаю. – Она всхлипнула и уткнулась носом в его плечо. – Я всегда боюсь.

— Чего сейчас боишься? Ну же, вишенка! – доверительно произнес юноша, поглаживая подругу по голове. – Твоей мамы здесь нет. Подбери слова к тому, что парит. Знаю, сложно, но постарайся!

— Я боюсь… – Люба засопела, тяжело дыша и дрожа всем телом. – Что они меня затравят. Живьём сожрут!

— Не затравят и не сожрут. Хватит трястись! Тебя никто не тронет. Любого, кто наедет на тебя или обидит, я лично в тубзике утоплю. Тихо, тихо! Оно того не стоит… Ну же, остынь, сестрёнка!

Ибрагимов крепко прижал к себе трясущуюся от страха подругу и продолжил ласково гладить её по русым волосам до тех пор, пока девушка не успокоилась окончательно.

Ученики элитного и успешного 10 «А», вальяжно развалившись на стульях в кабинете № 19, пустующем без деспотичной хозяйки, коротали время до оставшихся двух уроков.

Одни резво списывали чужую домашку, другие страдали праздной болтовнёй. Актив класса, оккупировав самый центр кабинета, разбавлял вынужденное безделье обменом сплетен вперемешку с остротами в адрес друг друга.

Виноградова безо всяких комплексов вытянулась вдоль, свесив роскошную каштановую гриву со спинки одного стула и положив стройные точёные ноги на спинку другого. Она, казалось, дремала, но прикрытые веки вздрагивали, едва модница слышала что-то интересное. Подол короткой юбки клёш скатился к основанию девичьих бёдер, от которых не мог оторвать своих блёкло-голубых глаз Сысоев Матвей, щурившийся, словно объевшийся сметаны кот.