Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 70 – Руфия Липа

До Любиного сознания лишь через несколько дней докатилось понимание произошедшего тем злополучным сентябрьским вечером. Суть ссоры, как и её малейшие детали, испарились из памяти, словно талая лужа под палящим солнцем. Зато остались душегубной наградой фатальное чувство вины, вгонявшее в депрессию, да безвозвратный груз морального долга перед родительницей, у которой, казалось, невозможно было отмолить прощение.

Александра Григорьевна ходила по дому с фиолетовым запёкшимся шрамом на шее, словно с олимпийской медалью, – гордо, высоко задрав голову, будто самолично спасла от неминуемой гибели не одно поколение Амурских тигров. Лишь её лицо, с лихвой утонувшее в трагедии случившегося, без обиняков напоминало школьнице, какая же она безобразная дочь.

Они после ни разу не обсудили материнскую попытку повеситься. Да и зачем? Тихоня ужасно мучилась и неистово каялась, занимаясь в мыслях остервенелым самоедством. Товарный кассир упивалась драматизмом своего положения и выразительно молчала. Обе вернулись к прежней модели отношений: послушная, вечно неудобная, виноватая, беспрекословная дочь да усталая, всегда недовольная, загнанная тяготами горькой злой судьбы мать, навечно обиженная как на мир, так и на всех, кто попался ей под руку на нелёгком жизненном пути.

«Хорошо что я ничего не сказала про Имира. Она бы и меня убила, и убилась сама – никого бы не пожалела! Что я наделала? Что же наделала?!»

Уродливая полоса на родительской шее пугала её до дрожи, напоминая о непослушании. Ужас, что она жестоким поведением чуть не сгубила родную кровь, едва-едва не оказалась убийцей, отравлял существование и загонял в ад бесконечной вины ещё злее. А если бы у Шуры рука не дрогнула? Какой бы был позор! Весь город бы гудел, что мелкая неблагодарная дрянь довела несчастную маму до петли – и не было бы на белом свете ей места после такого преступления.

Ровно через неделю возле домика, заросшего плющом, встретились вновь ранним утром тихоня и отличник. Разговора не состоялось. Ибрагимов с первого взгляда всё понял и диалог вести не стал. Он в принципе ожидал отрицательного исхода, хоть и ставил мизерную надежду на Любину отвагу, в которую не так давно перестал верить. Парень хоть когда-то накрепко и заглотил девичью удочку с любовной наживкой, на самом деле по своей натуре не был романтиком.

Любе, позеленевшей от полученного стресса, с трясущимися обескровленными губами да глазами, красными от постоянного плача, больше всего хотелось, чтобы Имир, любимый Имир, который всегда подбадривал и поддерживал, сейчас оказался на её стороне. Чтобы обнял и приголубил. Чтобы сказал, что она в случившемся не виновата. Он был нужен ей как никогда.

Но брюнет, однажды преданный и оскорблённый, не способен был даже на каплю сочувствия, хоть и заметил разбитое состояние прошедшей первой любви. Учёный горьким опытом, он предпочитал предательство не прощать. Школьник, если и соизволял давать второй шанс, то делал это с такими процентами, что «прощённый» попадал в бесконечную кабалу, выплатить которую было почти невозможно.

Через пару минут Ибрагимов развернулся и пошёл своей дорогой. Люба не стала его ни звать, ни догонять. Выбрать между двух огней для неё оказалось непосильной задачей.