Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 127 – Руфия Липа

К форзацу было приклеено небольшое продолжение, в котором выпускница нашла то, что добило её окончательно, – черновые варианты загадочной записки, полученной на 14 февраля.

«Нет, ну каков обманщик! – ностальгируя, огорчалась Поспелова, вчитываясь в каждую версию и комментарии хозяина. – А как мне заливал, когда своё же творение читал! Всех надурил! И даже виду, хитрюга, не подал!»

От первоначальной задумки – «Люба, ты мне нравишься. Давай поговорим. Жду тебя возле актового зала после четвёртого урока» – до конечного текста, что, в итоге, она получила на руки, было немалое количество опасений, сомнений да мучительного желания заявить о себе.

Имир хотел, чтобы Поспелова узнала о его чувствах. Но не желал оказаться не к месту, третьим лишним. Ибрагимов ловко замаскировал признание, потому что не смог разобраться, есть ли у него шанс. Куча исправлений, обезличенный почерк, роль скучного зануды-балабола – тонкий намёк на себя и при этом удачная попятная на случаях провала.

«Удалось ему всех объегорить! А я и не подумала!.. Да-а-а, Имир, ты неожиданнее, чем Сэро. – Люба улыбнулась, лениво поглядывая на пыхтевшую у доски биологичку. – Спасибо за подарок, он бесценен! Значит, мальчики бывают чувственными и сложными людьми. А за непробиваемостью и холодом может спрятаться невероятная глубина души».

К счастью или несчастью, в дневнике не было ни одного упоминания о закулисной жизни отличника и его мутных грязных делишках – об осторожности расчётливый юноша никогда не забывал, так как особо никому не доверял. Даже себе. Будь Имир помягче и послабее на язык, Поспеловой пришлось бы окончательно отказаться от романтики и стать ещё осознаннее.

* * *

В мае резко слёг Василий Михайлович. Врачи диагностировали четвёртую стадию рака и прогнозировали скорый исход.

Для Поспеловых ухудшение здоровья всегда бодрого мужа и отца стало неожиданностью, новой пугающей реальностью. Мужчина мучился от болей, из-за слабости редко вставал с постели. И Люба, и Александра Григорьевна до последнего надеялись на выздоровление и не разрешали себе отчаиваться. Тихоне не верилось, что отец вот так может умереть. И тем не менее Василий постепенно сгорал заживо.

От болезни изменился характер главы семейства. Терпение, покорность, уступчивость и молчаливость, к которым так привыкла вся семья, сдуло ветром. Григорьевна, что ухаживала за мужем, выхватывала по полной за десятилетия неуважения, хамства и оскорблений. Больной бранил жену по чём свет стоял, швырялся приготовленной едой, клял за малейший шорох, попрекал каждой потраченной копейкой, изводил упрёками, капризами и недовольством – дай только повод. Женщина, не ожидавшая, что тихий, скромный муж на смертном одре может стать мелочным кровожадным деспотом, плакала горючими слезами да по старой привычке жалилась дочери на мужскую неблагодарность и горькую свою судьбинушку.

— Чтоб вы передохли, скоты треклятые! Ироды окаянные! Суки подколодные!

Люба, услышав, из зала пришла к больному в комнату.

— Чего ругаешься, папа?

— Собаки соседские заколебали! – Мужчина зло скривился от мук. – Брешут и брешут! Покоя нет!

— Это же просто животные, – улыбнулась дочь, поправила на отце одеяло и присела на край кровати. – Им пасти не заткнёшь. Лают, когда хотят. Хочешь, чего-нибудь принесу?