Книга В разводе. Плохая бывшая жена, страница 75 – Анна Томченко

Одинцов закончил рассказ, а я ощутила горечь прогорклого масла на кончике языка.

Вздохнула.

Как-то так происходило, что судьба и жизнь сводила нас с людьми, которые чем-то очень похоже на нас.

У Германа был свой крест.

У меня — своя тайна.

Я потянулась кончиками пальцев, сжала его ладонь.

Герман поднял на меня пристальный, тяжёлый взгляд.

Я отвела глаза.

Саша

— Я соболезную. — Произнесла шепотом, чтобы не нарушить тишину этого вечера.

Герман кивнул, и я медленно убрала пальцы с его руки. Старалась не дёргаться, чтобы не показалось, как будто бы что-то неправильное происходило. Мне действительно просто было очень горько за такой выверт судьбы. Одинцов сильный, смелый, упёртый, невозможно талантливый, состоятельный, статусный мужик. То есть, у него был трамплин для того, чтобы стать таким. И его сестра, она же тоже могла быть похожей на него, либо стать кем-то таким же значимым. Но вместо этого она выбрала другой путь.

— Давид переживает. — Едва шевеля губами, произнёс Одинцов, глядя сквозь меня.

— Он же прекрасно понимает ‚ что матери нет. Он же осознает ‚ что она не появляется, он ей не нужен.

Герман провёл ладонью по лицу, как будто бы смывая печать этого разговора.

Зажал пальцами глаза.

— Знаете, Александра, мне иногда кажется, что все вот это дерьмо, которое я разгребаю в человеческих судьбах, ничто по сравнению с тем, что может испытывать взрослый мужик рядом с ребёнком, у которого нет матери. И все это глупости, когда говорят ‚ что если у ребёнка нет одного из родителей изначально, то он не осознает нехватку. Осознает. Ещё как осознает, потому что это достаточно тяжело игнорировать, когда в садик приезжают мамы забирать ‚ а Давида — я, либо няня. Он понимает ‚ что вот этой женщины, которая обнимает, целует, поправляет шапку, заставляет одевать варежки зимой- её просто нет. И никакой суд, никакое даже уголовное дело, которыми я иногда занимаюсь в качестве зарядки для мозга, не может сравниться с тем, что приходится испытывать каждый раз глядя в детские глаза, которые без слов спрашивают “когда мама придёт"?

У меня дрогнули ресницы. Я тяжело вздохнула, ощущая, как грудь стало распирать не от боли, а от горечи. Она таким воздушным шаром раздувалась, раздувалась, сдавливая остальные органы.

— Почему вы не женитесь? — Тихо уточнила я, понимая, что Герману достаточно щёлкнуть пальцами и у него табун женщин будет стоять у порога.

Ему достаточно дважды щёлкнуть пальцами, чтобы сделать выборку таких, которые будут хорошей матерью Давиду. Герман качнул головой.

— Я слишком стар для этого дерьма. Серьёзно, Александра. И нет, это не кокетство, это не лукавство. Я понимаю, что жениться надо было, когда восемнадцать лет, когда мозгов нет. Тогда возможно и брак крепкий был бы. Возможно сейчас бы Давид рос в компании трех братьев либо сестрёнок. Все может быть. Только когда все нормальные подростки строили отношения, женились, влюблялись, я впахивал.

Я знал, что у меня нет никакого запасного аэродрома. Либо я буду добиваться, либо я буду грызть железо, дерево, землю для того, чтобы добиться лучшего для себя.

Либо я буду в положении какого-нибудь обычного среднестатистического Пети Скамеечкина на диване с пивным пузом. Я это тогда понимал. Мне не нужны были ни отношения, ни привязанности, ни симпатии, тем более в момент, когда я уходил из следственного с таким разгромом.