Книга Бездна с мягкими стенами, страница 62 – Анна и Сергей Литвиновы

— Значит, следил все-таки!

— Не следил, а выделил из толпы. Ты такая… интересная. Притворяешься профурсеткой безмозглой, а на самом деле вон какая глыба!

— В смысле толстая?

— В смысле талантливая. Рисуешь – в манере Доротеи Таннинг^[14]. И внешне на нее похожа.

— Ты, что ли, тоже художник?

— Сам не знаю, кто я. Мечусь пока, – улыбнулся он беззаботно. – В Москву приезжал во ВГИК поступать. Слетел с третьего тура.

— Ну… все равно круто. А дальше что будешь делать?

— Не знаю пока. Я в театральный-то поступил…

— В ГИТИС?

Поморщился:

— Нет, там тоже слетел. Попроще вуз, не из золотой пятерки. Только пока не решил: надо ли оно мне? Решил домой сгонять – буду смотреть на море и о будущем размышлять.

— А я рисовать море хотела.

— Тогда оставь обязательно телефон.

Рита снова нахмурилась. Собеседник ее рассмеялся:

— Для твоей исключительно пользы. На пляже-то городском как рисовать? Груды тел мешать будут. А я местный, могу тебя в тайные места отвезти, где закаты бомбические и народу никого.

Рита за последний шальной год давно перестала быть домашней девочкой. Но в места сомнительные ходила всегда с подружками, в совсем драматичные истории не ввязывалась и невинность, хотя родители уверены были в обратном, хранила. Поэтому сразу решила: не больная, чтобы с посторонним и взрослым парнем в какие-то тайные бухточки ехать. Но телефон записала: на набережную вечером, решила, с ним выйти можно. Что он ей сделает – когда кругом народ?

Подъем в психушке официально в семь утра, но по факту пациентов особо не прессовали: все равно никто не будет делать зарядку и разбирать в тумбочках, как в режиме дня написано. Это раньше всех в обязательном порядке выгоняли в коридор, а пока физические упражнения и утренний туалет, шмонали под матрасами и в тумбочках. Сейчас демократия. Не хочешь физкультуры – не будет. И утренним туалетом, кажется, из всего женского отделения одна Махаева и занималась. Остальные дрыхли до девяти и являлись к завтраку нечесаные, с заспанными глазами.

Инге очень импонировало, как девчонка старается себя в порядке держать, хотя Викентий Палыч считал ее стремление к чистоте компульсивным. И пусть медсестрам в дебри психиатрии лезть не положено, тут Инга была готова поспорить. Компульсия – это когда руки бесконечно моют, по тридцать-сорок-пятьдесят раз. Грязь видят несуществующую и ладони скребут до крови. Но Махаева исполняла лишь то, что и любой нормальный человек: утром умыться, вечером в душ. Только давалось ей это многократно сложнее, и понятно почему. Инга однажды попробовала выпить четвертушку снотворного (того, что всем в отделении на ночь давали по таблетке) – весь день потом ползала хуже сонной мухи. Поэтому теперь специально приходила на свою смену пораньше и сама провожала чистоплотную пациентку в туалет. Даже давала той расчесать волосы перед личным зеркальцем.

День на третий Махаева смущенно попросила:

— Увлажненность…

— Крем нужен?

Закивала благодарно.

Инга удивилась:

— А чего мужа не попросишь?

Сдвинула решительно брови, головой замотала.

— Так тебе небось какой-нибудь французский нужен?

— Безразличие. Ритуальность. – Она пожала плечами.

— Глупости говоришь. От неправильного крема может только хуже быть. У тебя кожа какая? Сухая, жирная? – Медсестра вопрос задала специально. Очень хотелось в ответ прилагательное услышать, но не удалось.