Книга Ленты и ножи, страница 20 – Елена Сокол

— Как? Кого? Где?

— Недалеко от рыночных ворот, там полно полицейских, – отвечает он тихо. – Они ходят по домам, задают вопросы, не видел ли кто чего.

— Помилуй нас, Господь!

— Не причитай. Тише. Не стоит пугать детей.

Они затихают, заметив меня. Мать бросается к плите.

А далее молитва и стандартная болтовня за ужином. В меня кусок не лезет от напряжения. Я все думаю, как рассказать родителям о том, что случилось, но так и не решаюсь. Они те люди, на чью помощь и понимание можно не рассчитывать.

— Что-то не так? – интересуется отец.

Даже он заметил.

— Все нормально, – заверяю я, с трудом выдерживая его внимательный взгляд, – просто устала. Готовлюсь к экзаменам.

— Кажется, гимназия идет ей на пользу, – довольно замечает мать. – Все ученицы – девушки из приличных семей.

Думаю, она ведет дневник, где отмечает, сколько дней я уже не сквернословила и не выводила ее из себя.

— Ты уже завела там друзей? – спрашивает отец.

Меня подташнивает от этого вопроса. Половина учениц гимназии – ярые католички, которые ведут беседы лишь с Богом, а оставшиеся – забитые и затравленные жертвы родителей – ярых приверженцев веры, считающих, что у их дочерей не может быть собственного мнения насчет религии.

— Да, – отвечаю я, решив быть краткой.

Они переглядываются, но больше вопросов не задают.

Перемыв всю посуду, я поднимаюсь к себе. Закрываю шторы и только после этого включаю свет. Пытаюсь делать домашку, но у меня никак не получается сосредоточиться. Психанув, отбрасываю подальше учебник и иду в душ. Прохладная вода ненадолго, но помогает снять напряжение.

— Марыля, помни про расход воды! – ворчит мать, несколько раз раздраженно постучав в дверь. – Закругляйся!

— Да-да, – устало отзываюсь я, – уже выхожу.

Они могут хотя бы день не цепляться ко мне?

Завернувшись в халат, я выхожу. Шлепаю босиком по холодному полу, с опаской озираясь по сторонам. Мне кажется, что зверь притаился в темном углу коридора и выбирает момент, чтобы напасть на меня. Нельзя поворачиваться к нему спиной. Я включаю свет и облегченно выдыхаю. Слышно, как за стеной, в спальне сестер, мать тихо читает им Библию.

Переодевшись, я наконец медленно подкрадываюсь к окну. Отодвигаю занавеску ровно настолько, чтобы в получившейся узкой полоске рассмотреть голубые огоньки полицейских проблесковых маячков вдалеке. Они все еще работают на месте преступления.

Я сдвигаю ткань еще немного и бросаю взгляд на окна чердака дома напротив. В темном прямоугольнике ничего, кроме пустоты. Но мое сердце сжимается от ощущения, что он там. Стоит и смотрит прямо на меня. Чувствует мой страх. Ощущает его запах. Наслаждается им.

Еще какое-то время я наблюдаю за тем, как над терракотовыми крышами домов собираются тучи, и слушаю гул разбушевавшегося ветра. Затем переодеваюсь в пижаму, выключаю свет и снова подкрадываюсь к окну. Теперь он не сможет меня увидеть. Уже решительнее я отодвигаю занавеску и приникаю к прохладному стеклу. Всматриваюсь в окно напротив, пытаюсь сфокусировать зрение.

И резко отшатываюсь, заметив, силуэт посреди черноты. Теряю равновесие и валюсь на пол. Он там. Он смотрел на меня! И, уверена, видел, как шевельнулась моя занавеска.

Забравшись под одеяло, я крепко обнимаю себя руками. И, не в силах думать больше ни о чем другом, лежу так почти до утра.