Книга Рассказы, страница 847 – Тим Каррэн

Дэнни провел меня мимо бродивших без дела солдат через ворота на стадион. Я сразу услышал странный гул, словно работали на холостом ходу тысяч пятьдесят шершней. Дэнни сказал привыкать — это мухи. Миллион мух жужжал любимую мелодию Жнеца.

Дэнни оставил меня у ворот. Я вошел, и вонь — более острая и едкая — ударила горячей, зеленой волной гнили. Тела разлагались: черные, зеленые, синие, превращались в какую-то трупную жижу. На людей они уже не походили. Некоторые даже шевелились — до того были набиты червями. Другие сидели, выпрямившись, раздутые от газов. Мухи жужжали так оглушительно, что я думал, рехнусь. Я нашел Талливера — он сидел на трибуне один, потягивал холодный чай и поглаживал подбородок.

— А я думал, придешь ли ты, Мак. Черт побери, думал, — сказал он, глядя на тела, свою личную коллекцию глубокого разложения. — Тут уже все журналисты перебывали. Только не задерживаются надолго. Как думаешь, почему?

Я пристально посмотрел на него:

— А вы как думаете, сэр?

Он сунул за щеку табачную жвачку и медленно задвигал челюстью, сплевывая бурую слюну в сторону мухи.

— Должно быть, вонь. Занятная штука, Мак, этот запах. Он со мной уже много лет. Еще с тех лагерей в Германии. Видел фотографии тех лагерей? Трупы. Столько гребаных трупов. Помню лазарет в Маутхаузене. У них были нары в пять-шесть ярусов. Те, кто внизу лежал, утонули в жиже из дерьма и гноя, натекших сверху. Нам приходилось через это шлепать. — Он снова сплюнул табачную жижу. — Но, видать, пора эту партию закапывать. Взял от них все, что мог.

Я не осмелился спросить, что именно — честно говоря, не хотел знать. У этого типа была нездоровая одержимость смертью, а я к тому времени повидал столько всего, что вряд ли сохранил бы рассудок, начни он объяснять механику своего безумия.

— Сегодня похоронная команда приедет, приберутся тут. Только я солдатам не говорю. Нахуй их. Пусть этот запах забьется им в ноздри, въестся под кожу. Пусть узнают, что такое настоящая смерть — гарантирую, не захотят сдохнуть.

В лучшем случае его логика была извращенной, в худшем — совершенно безумной. Я прикусил язык, чтобы не сказать ему этого.

Талливер вздохнул и посмотрел мне в глаза:

— Но ты ведь не это пришел посмотреть, так? Ты прослышал про мою операцию в горах, верно? Можешь не отпираться, Мак, ходят слухи, что ты слишком интересуешься нашими местными охотниками за головами. Хочешь пойти, так?

— Да, хочу.

Он просто покачал головой:

— Нельзя. Уверен, у тебя есть на то причины, и по глазам вижу — это нихуя не связано с теми газетенками, для которых ты пишешь. Тут что-то личное. — Он сплюнул. — Видишь ли, Мак, операция засекречена. Какой-то мудак из Агентства, видать, разболтал, но она все равно под грифом. У нас хорошие разведданные, откуда начать охоту, и задача проще некуда: найти этих сук, обложить и замочить. Убить этих ублюдков так, чтобы их родные мамаши блеванули от того, что останется. MACV не хочет никакой прессы на этой операции.

Но я не мог просто так это оставить.

Я не мог отступить. Что-то удерживало меня во Вьетнаме, хотя будь у меня хоть капля мозгов — я бы уже сбежал на другой край света. И вот оно — то самое, чего я ждал, теперь я точно это знал. Поэтому я продолжал давить на него, пока не показалось, что он меня или ударит, или сбросит вниз к трупам.