Книга Рассказы, страница 723 – Тим Каррэн

Пятнадцать минут спустя ему пришлось остановиться, прислонившись к крепкому дереву баньян. Голова кружилась от жары, зрение расплывалось. Его ноша молчала, цепляясь за него крепко, как маленькая девочка, катающаяся на спине у отца.

Погоди, вот вернусь на Четвертый, — думал он. — Я буду чертовым героем.

Но это казалось таким далеким. Ему просто нужно было добраться до укрытия. Еще минут через двадцать, прикинул он, он увидит поворот, который ответвлялся от главной дороги. Он жил ради этого момента.

На ходу он поглядывал по сторонам в поисках диких тварей. Последнее, что ему было нужно — это столкнуться с хищниками. У него даже не было с собой оружия, и он был явно не в том состоянии, чтобы сражаться или защищать Форест. Ему оставалось только надеяться на лучшее. По большей части здесь ничего не увидишь. Звери, конечно, есть, таятся в чаще, но к человеку предпочитают не приближаться. Ему говорили, что их отпугивает потусторонний, совершенно чужой запах людей.

Может, так оно и было.

А сегодня от него несло по-настоящему, так что, возможно, это создавало барьер, который они не решались пересечь. Ему оставалось только надеяться. Единственное, что он чувствовал, был запах сырой гнили самих джунглей, серная вонь болот. Изредка пробивалась сладость, похожая на ваниль, исходившая, казалось, от Форест. В зловонии планеты это почти кружило голову.

Жара от солнца была невероятной.

Она обрушивалась на него волнами, которые он почти видел. В сочетании с горячим паром, поднимающимся от земли, это было похоже на медленное запекание в конвекционной печи. Ему было так невыносимо плохо, что голова наполнилась туманом, и он не мог, казалось, мыслить ясно или связать ни одной рациональной мысли. Он плавился, превращаясь в лужу той самой жижи, что сочилась из-под ног, когда наступал на лесную подстилку.

Он чувствовал себя опустошенным, слабым, колени дрожали, но он продолжал идти вперед. Была только Форест, и она наложила на него странные чары. В глубине его спутанного сознания он желал ее, жаждал ее, надеялся, что она никогда, никогда не отпустит его.

Забавно, но, идя по туманной дороге, он вспомнил погреб своей матери в Огайо, когда был ребенком. Там был свой тайный, темный запах, землистый аромат чернозема и разлагающегося перегноя, такой, каким, по его представлению, должна вонять глубокая могила. Мама хранила там свои консервированные овощи, и его всегда посылали за стручковой фасолью или огурцами. Однажды он обнаружил паука, висящего на лампочке в огромной паутине. Десятки мушиных трупов были разбросаны по верху полки под лампой и еще десятки — в самой паутине. Паук был огромным, размером с грецкий орех, раздувшийся от сока выпитых мух. Когда он смотрел на него с растущим отвращением, тот питался очередной мухой, которая все еще ужасно жужжала крыльями, когда из нее высасывали жизнь. Конечно, паук делал только то, что делают пауки, уничтожал вредителей, но это так оскорбило его, что на годы вперед паук являлся ему в кошмарах.

Странно, что он вспомнил это сейчас, спустя столько лет.

Чувствуя себя таким же опустошенным, как те давние мухи, он произнес:

— Осталось недолго. Совсем недолго.

И из подвала его разума он снова, как ему показалось, услышал тот смех, похожий на звон разбитого стекла, и сладкий голос маленькой девочки. Да, недолго, — говорил он. — Совсем недолго.