Книга Рассказы, страница 602 – Тим Каррэн

— ЭТО НЕПРАВДА! ЭТО НЕПРАВДА! Я НИЧЕГО ЭТОГО НЕ ВИЖУ!

Но когда его голос разнесся по коридору, он услышал в своем черепе певучий, скребущий голос Вдовы, жужжащий, гудящий, как голос сирены, доносящийся сквозь морской туман. Он был потерянным и меланхоличным, влекущим его к себе, голос страдания и уныния.

Это был голос Марлен.

Когда ее песня стихла, она заговорила с ним: О, Дэвид, только не дети, пожалуйста, только не наши дети!

Когда его разум, казалось, растаял в черепе в теплый жир, а он хныкал и дрожал, он снова почувствовал этот сладкий запах. Он поглотил его. Такой сладкий, такой тошнотворный, словно он сунул голову в гниющий улей.

Дробовик выпал у него из рук.

Из тени выскочила Вдова — огромная кошмарная фигура, черный паук размером с корову, со вздутым брюхом и сверкающими, как рубины, глазами, рот которой открывался и закрывался, выплескивая черную слизь. Ее тело было покрыто молодыми особями. Они цеплялись за нее, как откормленные клещи… раздутые серые ужасы с идеально круглыми телами, похожими на мягкие мячи, трепещущие и пульсирующие от непристойной жизни. Они издавали пронзительные пищащие звуки, от которых у Мейера заныло в позвоночнике. Бросив ее и помчавшись в его сторону, они стали издавать гортанные квакающие звуки, как огромные жабы.

Они быстро сходились, их веретенообразные ноги вечно маршировали — тук-тук-тук-тук-тук — как металлические штыри, стучащие по полу. Тук-тук-тук-тук-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК…

И в те последние мгновения, когда его воля испарилась и судьба обхватила его холодными, костлявыми руками, он понял, что Вдова — это Марлин, что каким-то образом, в радиоактивном котле города, она соединилась с пауком, образовав единую гибридную сущность. И именно ее он слышал в ночи, когда она рыдала за дверью, ее разбитое сердце, женщина на грани отчаяния, протягивающая руки к отцу своих детей.

И именно она оставила подарки у его двери.

— Моя дорогая, — рыдал он. — О, моя бедная, милая, заблудшая дорогая…

Дети рассыпались веером, рассредоточиваясь по всей сети, и не без удовольствия опутали его шелковыми нитями, натянутыми, как рыболовная леска. Из них они сплели сети и жгуты паутины в сложные геометрические узоры, сплетая их, как старухи за ткацкими станками.

Трудолюбивые. Фанатичные.

Истерический смех клокотал в его горле, в голове крутился вихрь ужаса, Мейер слушал их плач, все они были очень голодны. Они сгрудились над его телом, сотни их, их жадные маленькие рты пронзали его плоть и сосали сладкую, теплую кровь, которая вытекала наружу. Издавая довольные воркующие звуки, Мейер кормил своих детей, слушая, как они прихлебывают из него, ощущая особую, тайную радость отцовства.

Перевод: Грициан Андреев

Если во всём этом и было что-то смешное — хотя что, чёрт возьми, может быть смешного в смерти миллионов людей? — так это то, что Господь с его свихнувшимся представлением о справедливости, свёл, так сказать, дебет с кредитом: всех работящих, трудолюбивых сгрёб лопатой в одну большую братскую могилу, а никчёмных пропойц вроде меня оставил топтать землю… Я знал одно: выпивки кругом осталось навалом, и я собирался надраться вволю.

Когда бомбы разнесли город в пух и прах, мы с Черничным Томом отсыпались после попойки в подвале заброшенной пивоварни на углу Двенадцатой улицы и Элм. Грохот мы услышали, ещё как — город аж до самых корней тряхнуло, — а потом началась вся эта кутерьма. Крики, сирены. Мир спустил штаны, а мы наложили в них от страха, так что засели в подвале с четырьмя бутылками крепкого и парой банок тушёнки «Спэм». Когда три дня спустя мы наконец выбрались на воздух, знакомого мира уже не было. Куда ни глянь — развалины. Дым. Здания ещё тлели. Повсюду обугленные трупы.