Книга Аноним, страница 88 – Урсула Познански, Арно Штробель

Не помню, чтобы когда-либо испытывал столь оглушающую усталость. Несколько часов сна вряд ли существенно изменят состояние. Но, может быть, станет хотя бы немного лучше.

Отстёгиваю ремень и смотрю на часы. Без нескольких минут полночь. Если быстро усну, получится шесть часов. Если…

Я выхожу, обхожу машину и направляюсь к входной двери, когда слышу хлопок закрывшейся автомобильной дверцы.

На противоположной стороне улицы стоит седан «Мерседес». Я останавливаюсь и смотрю на приближающегося мужчину. Фонарь за его спиной превращает фигуру в массивный, тёмный, размытый силуэт. Рука скользит назад на уровень пояса и находит рукоять оружия. До незнакомца остаётся метров десять.

— Комиссар Даниэль Бухгольц?

Голос привык приказывать, хотя почему-то кажется мне странным.

— Да. А вы кто?

— Меня зовут Дитмар Ульбрехт.

И снова тот кулак, который сжимает желудок и безжалостно давит. Ульбрехт. Но это не отец жертвы. Того зовут Ханс-Петер. К тому же я помню его по многочисленным газетным публикациям: он выше и стройнее. Коренастый мужчина передо мной на полголовы ниже. Значит, родственник.

Но откуда он знает меня? И мой адрес? Конечно, благодаря связям. Или хотя бы связям отца Сандры.

Теперь он подходит достаточно близко, чтобы я различил лицо: неподвижная маска, прорезанная глубокими морщинами — следами бурной жизни. Или последних часов.

— Я дядя Сандры. Хочу с вами поговорить.

Каждое слово звучит на одной ноте, механически, без заметных эмоций. Я ослабляю хватку на рукояти и опускаю руку.

— Господин Ульбрехт, никто не способен представить, что сейчас переживает ваша семья, но уже очень поздно, и мы могли бы…

— Моей племяннице меньше трёх часов назад гранатой разорвало тело. Не рассказывайте мне, который час. Мы поговорим сейчас.

Тон стал значительно агрессивнее. И кто сможет его за это осудить?

Я не уверен, хватит ли сил на разговор, но чувствую: от него не отделаться.

— Хорошо. — Киваю. — Прошу, пройдёмте внутрь. Улица — неподходящее место.

— Для такого разговора нет подходящего места, господин комиссар. Неважно, где я скажу то, что должен сказать.

Я смотрю на Ульбрехта — нет, наблюдаю — и надеюсь увидеть на лице подсказку, что последует дальше. Напрасно.

— Хорошо. Говорите.

Он продолжает неподвижно смотреть на меня.

— Вы знаете, что Сандра была единственной дочерью моего брата? Наверняка знаете. Вы ведь следователь. А вот чего, возможно, не знаете: после развода с её матерью она осталась единственным человеком, который действительно что-то значил для него.

Он ненадолго замолкает, словно ждёт комментария.

— Я… могу себе представить.

— Нет, не можете, — огрызается он так, что я невольно отступаю на шаг.

Ульбрехт тут же приближается, восстанавливая прежнее расстояние.

— Вы не представляете, что сотворили со всей нашей семьёй своим бездарным провалом.

Я понимаю: сейчас этот человек переживает боль такой силы, которую мне дано лишь смутно вообразить. И всё же не могу позволить ему возложить на меня вину за смерть племянницы.

— Подождите. При всём понимании вашего положения это уже слишком.

Глаза Ульбрехта сужаются.

— Понимании моего положения? Я пытался оттащить брата от экрана, чтобы он не смотрел, как его полураздетый, измученный ребёнок, обезумев от страха смерти, умоляет спасти её перед миллионами извращённых зевак. Он кричал, отбивался и грозил убить меня, если я ещё раз его коснусь. Когда граната взорвалась и монитор почернел, он просто свалился с кресла. Лежал на полу, свернувшись, как эмбрион. И плакал так, как я никогда не слышал, чтобы плакал человек. Пришлось вызвать скорую. Сейчас он в больнице, накачан успокоительным до беспамятства, чтобы не покончил с собой. По крайней мере, не сразу. А вы, проклятый самодовольный мерзавец, стоите здесь и заявляете, будто понимаете моё положение? Уже за одно это стоило бы разбить вам лицо. Вы знали, что этот псих выбрал Сандру. И не сделали ровным счётом ничего.