Онлайн книга «До встречи в книжном»
|
Доктор дочитал и сложил листки. После чего вернул их Кэт Этони. — Вы довольны? – спросила она. — Занимательная и довольно красивая предсмертная записка. Но ведь все это ложь, не так ли? Кэт Этони вздрогнула и побледнела. Доктор покивал, наблюдая за ее реакцией, и продолжил: — Вы решили покончить с собой не потому, что ваше состояние стало невозможно выносить. Знаете, мэм, хорошо, что вы не взяли этот эпилог в финальную версию книги – в нем нет искренности. Признаю, что, быть может, другие ваши читатели восхитились бы подобной концовкой, но только не я. Поскольку не верю ни единому слову. Что вас тяготит на самом деле? У меня есть предположение, но я хотел бы услышать это от вас. Кэт Этони вздохнула. — Хуже зловонных критиков только проницательные читатели, – проворчала она. – Они сразу чувствуют фальшь, с ними не пройдет просто красивенько размазать буквы по листу – отвернутся. Что касается вас, доктор, то вы несколько увлеклись даже по меркам моих въедливых читателей, и все же… Все же я расскажу вам. Кому я могу рассказать о болезни, как не доктору? У вас не найдется папиретки? Доктор Доу достал из кармана портсигар, открыл его и протянул писательнице. — Вообще-то, я ни с кем не делюсь папиретками, но для вас могу сделать исключение. — Вы – сама любезность, – усмехнулась Кэт Этони и закурила, тут же погрузившись в вишневое дымное облако, весьма шедшее к ее платью. Доктор присоединился, и скоро весь их уголок утонул в дыму, словно в бархате театрального занавеса. А затем этот занавес «поднялся» – Кэт Этони начала рассказывать: — Не уверена, знаете ли вы, доктор, но настоящие писатели, к которым я себя причисляю, не могут жить без того, чтобы не писать. Они могут впадать в экстравагантные истерики, грозя всем и каждому, что больше ни слова не напишут, могут жаловаться на снобов-критиков и читателей, которые находят в их книгах то, чего там отродясь не было. Могут впадать в крайности и лечить неврозы сладостями и вином. Могут на время выпадать из работы, проваливаясь в открытые люки жизненных неурядиц, вроде простуды или влюбленностей. Мы хлопаем дверью, сыплем оскорблениями, топаем каблуками и жалуемся на обреченность, беспросветность и злющих редакторов, которым только дай волю повырезать из книги все наше самое любимое и невероятно важное. Но если мы хлопаем дверью, это значит, что в запертой комнате скоро зазвучит стук клавиш печатной машинки. Если мы топаем каблуками, то мы, скорее всего, направляемся к письменному столу. А если мы сыплем оскорблениями и жалуемся – это значит, что жизнь вне нашей книги вдруг стала унылой и тоскливой, как комок пыли на подоконнике. Настоящий писатель не может не писать. Вы понимаете, к чему я веду, не так ли? Забери у вас кто-то ваш саквояж, запрети он вам брать в руки скальпель – и вы почувствуете себя калекой. Вот и я… стала калекой. Нет, никто мне ничего не запрещал, никто ничего не отбирал – я сама. Растеряла слова. Растеряла истории. У меня просто закончились сюжеты. Стук клавиш стих, и у меня ничего не осталось. Вы думаете, я бы стала писать автобиографию, если бы могла придумать новую историю? — Разумеется, нет. Кэт Этони тяжело вздохнула. — Не стала бы. Эта болезнь… пустота внутри, словно старый дом, истлевающий комната за комнатой, в какой-то момент поглотила меня. Я не могу ничего придумать, и чем больше я пытаюсь, тем сильнее впадаю в отчаяние. За письменным столом перед печатной машинкой сидит призрак Кэт Этони, и призрак, в силу своей бестелесности, не может прикоснуться к клавишам. Смысл моей жизни, то, чем я была, исчезло. И я осталась наедине с… |