Книга Смерть под ореховым деревом, страница 105 – Анви Рид

Крестный же пропадал у фрау Эрмтруд. Она нравилась Иви, но, чтобы избежать долгих и нудных речей о рамах, рулях и колесах, она ловко выдумывала причины, почему Дроссу следовало наведаться к ней в одиночку. Фрау Эрмтруд ремонтировала дамские велосипеды и собирала новые велоконструкторы, идеи которых носила то на выставки, то на городские собрания, чтобы получить патент на продажу. Но, кажется, кроме Дросса и пары десятков неравнодушных фройляйн и фрау, никто в этом заинтересован не был. Крестный даже с больной ногой и спиной умудрялся помогать ей украшать то витрину, то стены лавки. Вешал на гвозди использованные колеса, спаивал металлические рамы, чертил схемы тормозов. Фрау Эрмтруд угощала его сырным супом и шорле. Всякий раз Дросс возвращался домой крайне счастливым и, крепко засыпая, бормотал слова любви.

Все лавки на торговой улице пестрели вывесками, а вечером и вовсе переливались огнями. Тут всегда пахло индийскими специями, щекочущими нос, горячим хлебом, парфюмом и цветочным мылом. По улицам разливался звонкий хохот детей. Из музыкальной комнаты струилась музыка, что создавал пианист. Майнштадт оживал. Зелтнер-Марктплац была сердцем города, и оно никогда не переставало громко биться.

Чего нельзя было сказать сейчас. Сердца не было не только у кошмаров, но и у Мёрхенштадта, ведь торговую улицу населяли лишь призраки. Дорогу освещал лишь один фонарь, и тот еле мерцал.

Двери лавок были заколочены. Витрины, где в Майнштадте можно было увидеть платья на вешалках и цветы в горшках, теперь пустовали. Лишь в одном месте в окнах горел свет. В темном переулке, вымощенном кривым булыжником, словно трещина меж двух домов, находилась лавка. В витрине, запыленной и покрытой паутиной, стояли вазы с леденцами, похожими на застывшие слезы, и банки с черным обгоревшим печеньем, а на тарелках лежали покрытые плесенью булочки с изюмом. Правда, в изюме Иви усомнилась, увидев, как что-то шевельнулось и спряталось поглубже в хлебе.

— «Лавка сладостей и похищенных желаний», – прочитала надпись на покосившейся вывеске Иви.

Герберт обогнул ее и, потянув ручку, открыл дверь.

— Надеюсь, желаний у тебя немного, грубиянка. – Он согнулся в поклоне, пропуская ее вперед. – Только после вас.

Иви закатила глаза и, приняв приглашение, зашла в лавку сладостей.

Внутри пахло лакрицей – запах, который Иви не могла терпеть с детства. Ее сразу затошнило от него и воспоминания о том, как она голодала целых два дня в наказание за то, что ночью сняла с себя цепи. Отец был строг. Он лишил еды не только ее, но и Отто, который никак не мог попасть в ее закрытую комнату. Иви нашла под половицей засохшую палочку лакрицы, которая, кажется, пылилась там больше года, и жевала ее в ожидании отцовского прощения.

— Долго же вас не было, фройляйн Браун. – Из-под прилавка высунулась старая, худая как тень женщина. – Вам что, нужно особое приглашение?

На ней висел перепачканный шоколадом фартук, седые волосы были собраны в высокий пучок. Позади нее под тяжестью коробок с конфетами и печеньем прогибались полки. Чуть ниже хранился разбитый сервиз, а на стене сбоку висели картины с тортами. На журнальном столике стоял граммофон, в котором крутилась заедающая пластинка. Детская песенка разносилась по лавке вместе со скрипом иглы, что давным-давно стерлась и заржавела.