Книга Сумерки Баригора, страница 78 – Софья Соломонова

Пустота, поглотившая Квентина, когда свет жизни погас в глазах герцога Кристофа, уступила место отчаянию. Он знал, что не справится. Ему еще столькому нужно было научиться, столько узнать и попробовать, прежде чем брать в руки бразды правления провинцией. Но теперь его отец пал, и некому было научить Квентина быть хорошим герцогом и правителем. Некому было посвятить его в подноготную дворцовых интриг и коммерческие соглашения с другими провинциями и странами. И Квентин знал, что ему не по силам самому разобраться в этом, самому править.

Прошел всего год с тех пор, как он окончил академию. Еще полгода ушло на то, чтобы навестить Седрика в его родовом поместье в Байассе и впервые посетить Арагвию и Арагвию-Торбо. То были беззаботные дни отдыха и развлечений. За сладким лорингийским и арагвийским вином время летело незаметно, а разговоры текли легко. Тогда Квентин и подумать не мог, что спустя меньше года будет стоять во дворе своего дворца и смотреть, как языки пламени пожирают безжизненное тело его отца. Единственного человека, который всегда поддерживал его. Единственного человека, который мог научить его править справедливо.

Квентин бросил взгляд на мать. Даже сейчас, когда тело ее мужа сгорало в погребальном огне, она вела светскую беседу с кем-то из придворных. Страдала ли она из-за гибели Кристофа? Квентину хотелось верить, что да. Но Маргарита никогда не показывала своих чувств на людях, она ставила свое положение в обществе выше всего на свете. Квентин не мог представить, что должно было случиться, чтобы эта женщина продемонстрировала хоть каплю человечности.

Костер заскрипел и с громким треском обвалился внутрь, увлекая тело герцога в сердце пламени. Приток воздуха разогрел скрытые внутри костра доски, и те разгорелись с новой силой, поднимая столп огня до уровня второго этажа. Люди, стоящие слишком близко к костру, отпрянули, напуганные резким взлетом пламени.

«Это дух отца злится на меня за слабость и малодушие», – пронеслось в голове Квентина.

От этой мысли на глаза навернулись слезы, которые он сдерживал с самого утра. У Квентина уже не было сил контролировать себя, и он позволил соленым каплям стекать по лицу и падать на расшитый серебром зимний камзол, где они замерзали, словно изморозь. Он стоял так и смотрел, как горит погребальный огонь, и не мог даже пошевелиться, поглощенный горем и страхом.

Из транса его вывели слуги, начавшие разносить еду. Костер уже почти догорел, и только редкие языки пламени еще сопротивлялись ледяному зимнему ветру. Квентин вдруг осознал, насколько он сам окоченел: пальцы посинели и почти не разгибались, а ног он и вовсе не чувствовал. Не прошло и минуты, как к нему подошел слуга с подносом, заставленным чашками горячего сладкого травяного отвара и маленькими рюмочками крепкой ягодной настойки. Недолго думая, Квентин одним глотком выпил настойку и взял сразу две чашки чая – по одной в каждую ледяную руку. Терпкий вкус алкоголя помог ему хоть немного прийти в чувство, а горячий чай отогрел замерзшие конечности.

Оглядевшись, он нашел в толпе скорбящих Маргариту и быстрым шагом, стараясь еще больше разогреться, подошел к ней. Матери было достаточно одного взгляда на Квентина, чтобы ее выражение лица переменилось. Она наклонилась к нему и прошипела раздраженным шепотом: