Книга Сумерки Баригора, страница 128 – Софья Соломонова

— Прошу простить меня, милорд, – засуетился Феликс, вновь вызывая у Вернона волну раздражения, – до этого она вела себя совершенно нормально! Я лично говорил с ней! Я не знаю, почему она все это устроила.

— Ктан не такие, как другие племена, – тихо вставил Тарис, – они поклоняются темному богу.

— И что с того? – рявкнул Вернон.

— П-простите, м-милорд. Я просто хотел сказать, что они считаются с-с-странными даже среди с-с-северян.

— Спасибо, Тарис, ты можешь идти, – поспешил отослать переводчика Феликс. Тот поклонился и быстро покинул зал.

Вернон прикрыл глаза. Он почувствовал, как где-то в глубине его черепа скапливается тяжесть, будто бы собираясь в пульсирующий комок. Глаза начали слезиться. Так было всегда перед тем, как на него накатывал очередной приступ отупляющей и ослепляющей головной боли. Принц сжал зубы. Чертова дикарка. Это все ее вина.

— Отмени все мои планы, Феликс. Я устал.

— Как прикажете, милорд.

— Я буду в своих покоях, вели меня не беспокоить.

— Конечно, милорд.

Уже ощущая подступающий приступ тошноты, которая приходила вместе с болью, Вернон поднялся с кресла и быстрым неровным шагом удалился к себе.

Головная боль мучила Вернона до поздней ночи. Он пытался спать, но ощущение обруча, сдавливающего его череп, лишь усиливалось, когда он ложился и закрывал глаза. Он пытался читать, но глаза слезились, а сознание путалось. Слуги несколько раз приносили ему еду, но его мутило, и он не мог заставить себя проглотить ни кусочка. Все звуки, все тактильные ощущения и все запахи вызывали у него дискомфорт. Но он был слишком ослаблен накатившим недугом, чтобы злиться. И лишь сидел, свернувшись калачиком, в большом кожаном кресле у камина и бессильно кусал губы, ожидая, пока боль пройдет.

Уснуть ему удалось лишь глубоко в ночи, когда все шумы в замке затихли и тишину нарушало лишь потрескивание дров в камине. Сон принес облегчение, но ненадолго.

Вернон проснулся, как ему показалось, почти сразу. Но головная боль отступила, и он чувствовал себя лучше, чем в течение дня. Огонь в камине уже догорал, и в комнате царила почти полная темнота. Только возле изголовья кровати небольшая масляная лампа создавала пятно света. Вернону показалось, что в комнате кто-то есть, и он сел на кровати, сонно оглядываясь. В глубине комнаты, куда едва проникал свет, появилась фигура. Она казалась совершенно белой на фоне ночной темноты. Фигура приблизилась, и Вернон понял, что это женщина. Она была нага, а ее тонкую белую кожу покрывали замысловатые синие татуировки. Ее фигура и движения загипнотизировали Вернона. Она не была красавицей, в жизни принца было немало женщин куда краше. И все же что-то в плавном покачивании ее бедер, в окружности небольшой груди, в манящей таинственности треугольника черных волос между ее ног, в ее длинных черных косах с вплетенными в них костяными бусами и глубоких черных глазах манило его.

Девушка подошла ближе к его кровати и остановилась, держась рукой за опору балдахина. Она вытянулась вдоль деревянного столбика, изящная и легкая, но при этом полная непонятной глубинной силы.

— Здравствуй, сын вождя, – ее голос напоминал одновременно шепот, крик и пение, – я же сказала, что вернусь.

Вернон ничего не ответил, завороженный ее голосом. Неужели он видел ее раньше? Он не мог вспомнить. Что-то в ней казалось смутно знакомым, но в этот момент все его прошлое, вся его жизнь будто бы оказались покрыты туманом.