Книга В плену королевских пристрастий, страница 137 – Марина Колесова

— Бери, конечно. А что случилось-то?

— У Катерины истерика, ужас какая… я потом все расскажу, сейчас отнесу, вернусь и расскажу, – Лидия взяла из шкафчика бутылочку и поспешно выскочила за дверь.

— Что это с ней стряслось-то? – мать Серафима повернулась к распятью и перекрестилась: – Господи, помилуй ее.

Нина поспешно опустилась перед распятьем на колени, крестясь и шепча: – Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи помилуй. Господи, помилуй…

Ее молитву прервала вошедшая Лидия.

— Не полегчало ей? – спросила у нее мать Серафима.

— По-моему полегчало немного, хоть, когда я пришла, она все еще рыдала, но вроде как потише. Отец-настоятель взял бутылочку и сказал, чтоб шла я…

— С чего это она так? – поднимаясь с колен, тихо спросила Нина.

— Сама не знаю. Она как Алину увидала, с криком: "Матушка, неужели Вы ко мне приехали?", бросилась перед ней на колени и, рыдая, руки ей целовать начала: "Не оставляйте меня больше, матушка. Я любое наказание приму, только не оставляйте тут". Я аж онемела вначале. Такое впечатление, что тут над ней измывались все… А потом говорю: "Алина, не подумай, ее здесь не обижал никто". А Алина не говорит ничего, лишь к себе ее прижала и гладит по голове, а та взахлеб рыдает: "Пообещайте, что не оставите меня тут, а то руки на себя наложу, сил моих больше нет". Вот тут отец-настоятель меня за настойкой и послал.

— Вот те на… а мне девочка такой безучастной и равнодушной всегда казалась, – мать Серафима удивленно покачала головой, – действительно говорят: в тихом омуте черти водятся. Ой и нахлебается с ней Алина… ни веры у девочки, ни страха перед Господом… ну да даст Бог справится, голубка наша, Господь всем по силам крест дает.

— Да уж истинно крест, такую девочку в дочки получить, – Лидия хмыкнула. – Это ж надо, носились тут все с ней, что с писаной торбой, а она: "Сил моих нет, руки наложу…". Надо было работать ее заставлять и все службы стоять, да пороть за нерадение, тогда б точно по-другому бы мать встречала.

— Чего так разошлась-то? Боишься, Алина подумает, что обижали ее дочь тут?

— Может и не подумает, а все равно досадно…

— Смири, гордыню-то…

— Причем тут гордыня, матушка? Девчонка житье тут на любое наказание сменять готова. Вы представляете, кем она нас всех считает?

— Тебя по щеке, а ты другую подставь… Ан нет, ты все упорствуешь… Лучше б ее пожалела, да помолилась за нее, чтоб вразумил ее Господь, и она и доброту людскую и любовь Господа замечать смогла. Представляешь, как ей тяжело живется, коли не видит она ничего этого? И тебе сразу легче станет, и сама благодать Господа почувствуешь, Господь-то тех, кто о других печется, всегда примечает.

— Грешна, матушка, накажите… – Лидия склонила голову.

— Хорошо, что поняла… После вечерней службы трижды акафист Господу за нее прочтешь.

— А за Алину благословите тоже трижды прочесть, – смиренно попросила Лидия, целуя ее руку.

— И за нее прочти, – мать Серафима осенила ее крестным знамением, – Благослови, Господи. Иди с Богом и не держи зла на сердце.

— Пойду, лошадок распрягу, матушка, – тихо проговорила Лидия и вышла.

— Посуду собери и здесь и у братии, вымой, затем приберись тут, а потом в храм иди и к службе подготовь там все, – мать Серафима обернулась к Нине.