Книга Кружевные закаты, страница 98 – Светлана Нина

Ее страх, щиплющая боль, его тело, экстаз и отказ считать ее живым человеком завершили тот сложный вечер и открыли для двух соединяющихся тел новую эру познания действительности. Обреченность и унижение затмили для Анны физическую боль, она почти не чувствовала своего тела.

Под утро она, с трудом двигаясь, неслышной тенью проскользнула обратно к себе в комнату и повалилась на постель, не раздеваясь.

Нареченный Янины, Денис Сергеевич Федотов, от души желая ближе сойтись с родными своей недавно приобретенной невесты, а в особенности Дмитрием, пленяющим людей более слабохарактерных или даже впечатлительных, одурел от радости, когда удалось не только быть представленным родоначальнице Мартыновых, но и оказаться в числе счастливчиков, удостоенных чести провести на даче их почтенного семейства целое лето. От Дмитрия и ему подобных неизменно тянет неназойливым ароматом неопровержимости и непогрешимости, что бы они ни делали. От природы скромному и сдержанному Денису это казалось чудом, и он сотворил все вообразимое, чтобы давнее поверхностное знакомство переросло в нечто большее. «Как славно, что у Янушки такие связи!» – не без самодовольства размышлял он, благосклонно принимая приглашение Мартыновых, поданное с достоинством и недюжинным самомнением. Больше радости в тот миг он ощущал скованность от рьяных попыток не уронить себя в их глазах.

Мартынов, ожидая гостей, благоухал. Не имея возможности без скандала избавиться от матери, к которой питал сыновние чувства лишь урывками, он не придумал ничего искрометнее, чем позвать на распланированные увеселения старика Стасова. Сий помятый господин на время, казалось, оправился от своего униженного положения, с наслаждением вкушал плоды роскошной жизни, нисколько не задаваясь мыслями о будущем. У Ефросиньи Петровны имелись и другие вассалы, но в последнее время она стала чрезмерно брезглива к чужим. А ее насмешки и скрытые намеки исподтишка мог вытерпеть только такой совершеннейший пень, как Стасов, готовый пресмыкаться перед кем угодно в ожидании снисхождения. Ибо занят он был лишь крепкими напитками и реформированием своего образа франта. Впрочем, безудержное веселье в кабаках пришлось на время прекратить, ибо стремление выглядеть прилично и изрекать непреложные истины оказались сильнее пагубных замашек.

Дмитрий никогда не предавал особенного значения своим отношениям с семьей… Таким уж он уродился, что ничто на свете не занимало его мыслей больше меры, не становилось целью, смыслом или хотя бы страстью. Мать он терпел. Никого из людей не принимал он в глубине души за родное существо, хотя поразительно, если копнуть уж совсем низко, нуждался в опеке и ласке, но действовал изначально провально, ища и привлекая не тех, кто способен был на сильную привязанность и настоящую преданность. С детства Дмитрий чувствовал в Ефросинье Петровне некую фальшь и платил ей и всем остальным, даже ни в чем не повинным, той же монетой. Любвеобильностью пытаясь компенсировать недостаточную любовь матери и не оценивая из-за пристрастия к побрякушкам женщин, способных на чувство, в глубине души ему необходимое, он сам отталкивал счастье. И не задумывался, насколько это замкнутый круг. Если бы он понял, что хочет любви, ему несложно было бы найти достойную для создания семьи женщину. Ведь в таком случае сам он служил чем-то вроде посыла о том, что приготовился к глубокому сокровенному чувству и всем сопутствующим ему трудностям. Но любовь как таковая не занимала в списке видимых приоритетов Дмитрия главенствующего места. Вернее, любовь истинная, а не повод развлечься на некоторое время. Хоть он и называл и то и другое одинаково. Ответственности он не терпел и не жаждал, чтобы кто-либо проявлял заботу о нем.