Книга Кружевные закаты, страница 277 – Светлана Нина

Бежала она от консерватизма… И чего добилась? Угодила туда, откуда, по всей видимости, «нет возврата». Алина Михайловна не была настолько наивна, чтобы воображать, будто за покушение на столь высокопоставленную птицу, имеющую сторонников и покровителей во всех областях государства, их пощадят. С тех пор, как казнили Желябова, Перовскую и их сподвижников, общество «гуманно» запретило публичные казни. Но это не означает, что поток реакционеров иссяк, или что их перестали вешать. Об этом просто сплетничали меньше. Хотя в посвященных кругах, которым было до этого дела, обо всем прекрасно знали. Это повесам и ловеласам, создающим видимость счастливой жизни, ситуация была глубоко безразлична.

Крисницкая с осязаемой тоской человека, запрятанного в непрекращающейся сдавливающей зиме и страстно желающего весны, солнца и бродившего в венах воздуха, чувствовала, что существование подходит к концу. Оттого каждый миг оставшейся жизни казался ей вдвойне, втройне более значимым, чем раньше. Вот, представляла она, на улице тает снег, а долгожданное светило освещает обнажившиеся куски почвы. Грязная вода стекает по петербургским улицам, ножки барышень, обутые в туфли на невысоком каблуке, намокают. Они болеют и умирают, впрочем, эти изнеженные создания готовы умереть ото всего на свете. Воздух преет, цветет вместе с набухающими, воющими от желания прорасти почками веток. И в то же время без иллюзий Алина знала, что не видать ей весны. Все закончится этим ревущим седым вьюжным февралем.

Горше всего было от сознания, что все останутся и бездумно будут пропускать мимо себя наслаждения жизнью, а она… Алина начала запоминать сны, что раньше происходило редко. Друзья приветливо махали ей из лодки. Рой пчел и цвета клубился над их веселыми молодыми лицами. Крисницкая почти впервые за недолгий путь, забыв обиду на судьбу за то, что никогда не говорила с матерью, испытывала счастье в эти короткие отрезки беспамятства. Тем мучительнее было открывать глаза и видеть только серые стены камеры, железную кровать, вбитый в стену стол возле нее и рукомойник в дальнем углу. Действительность разрушала спасительные мечты. Пальцы в крепости разъедало невыносимым холодом, как будто ножи сдирали кожу и вонзались в незащищенную плоть. Но хуже, много хуже физических неудобств оказался угнетенный дух. Подумать только, раньше Алине приятно было ощущать себя в жалящих ладонях зимы.

И эта предательская сырость, холод, пробирающий до костей… Сознание отказывалось принимать то, чем обернулась жизнь, и тихо бунтовало. Когда Алина чувствовала, что вот-вот разразиться рыданиями ослабленной, сбитой с толку и трясущейся от страха за будущность девчонки, которая сама загубила блестящее начало своего существования, она вскидывала лицо к потолку камеры и, свирепо глядя на неровные выступы, ждала, пока слезы перестанут щекотать нос. Тяжело угасать в здравом уме… Но она пыталась держаться. Нужно было уйти достойно… Не ради себя, ради тех, кто еще остался и любил ее. Да, таковые были, хотя сознание этого и не особенно помогало ей. Ей ведь все время казалось, что никто не понимает ее, что никому она не нужна… Приятно было даже чувствовать обиду на их ограниченность и слепоту оттого только, что они не понимали то, о чем Крисницкая предпочитала молчать.