Книга Кружевные закаты, страница 173 – Светлана Нина

— Так лучше будет, – глухо шептала Анна тощим голосом, путаясь губами в складках платья сестры и судорожно, точно чувствовала, что творит что-то неверное, неправильное, жуткое, но не подумав при этом, что подлатать все еще возможно, цеплялась пальцами за чистую ткань подола.

Так уж вышло, что сестра стала между ее блажью о мирной жизни в деревне, которая теперь, со стороны романа Николая и Янины, не казалась столь ничтожной и обременительной. Как чудно, что Денис Федотов вновь объявился и в свойственной ему смазанной манере начал проявлять робкие знаки внимания былому своему увлечению. Кстати, и Янине свить семью не помешает, иначе она станет настолько отвратительна в своей озлобленности и разочарованности, что из всех живых существ подпустит к себе только голубей около церквушки в их имении. Женщина, как ни крути, сохнет без мужчины… «Хотя бывает и обратное, – меланхолично уколов в центр груди, постучалась в ослабленный последними перипетиями мозг Анны нежеланная мысль, – мужчина становится началом и концом счастью, убивая постепенно и поначалу невидимо, захлестывая порой вспышками благоговения». Анна чувствовала, несмотря на разумность внутренних доводов, что опоганилась будто из-за желания устранить сестру. Больше, чем когда была неверна мужу.

— Попробуй, милая, – подначивала Анна, лихорадочно соображая, догадалась ли сестра о ее замысле, – он прекрасный человек, ты за ним будешь как за каменной стеной…

— Как за стеной? За Денисом? – казалось, Янина вышла из забытья, различив во тьме пришепетывания сестры нечто вопиющее.

— Ну… Быть может, просто спокойно и тихо, что тебе всегда так важно и нужно было для самопознания…

Может быть, Анна, вернувшись к Николаю и прося прощения в такой манере, будто он сам виноват, каким-то осколком души мстила и Янине, говорящей такие страшные правдивые вещи в тот раз перед ее рейдом в Петербург. Николай никогда бы не подумал, что тихая милая девочка, которую он брал в жены, так сможет вывернуть ситуацию, что он сам окажется повинен в ее вероломстве.

Янина ничего не заподозрила, слишком глубоко прятался расчет Анны, и слова сестры показались вполне разумными. После возвращения жены Николай начал прятаться, юлить, повсеместно Яня встречала его испуганный отводящийся взгляд, что ей претило. Стал отстраненнее, погряз в двуличии, и Янина смотрела на него с по-новому расширившимися веками, не понимая, страдает ли он от их оборванной связи и очень желая этого.

Так ли был безупречен Николенька даже по сравнению с двумя женщинами, с которыми обитал в одном доме, не предпринимая ничего, чтобы изменить сложившуюся ситуацию? Он никогда не казался своей любовнице слабаком, но… Что же двигало им? Традиции, въедающиеся в голову и регулирующие поведение, страх перед осуждением, лень менять что-то? Это не давало ей покоя. Когда Янине казалось, что она распробовала суть, та вновь ускользала в потемки. Янину вдруг озарила идея, что все они, заточенные в одном пространстве, в чем-то неправы, виноваты, что сами отравляют свое существование кто ленью, кто пассивностью, кто страхом, кто скрытыми ужасными потребностями страдать или причинять страдания в ответ на с детства сочащиеся обиды…

Словно заноза, постепенно выдавливающаяся из ранки, открывалась Янине истинная причина ее срывов. Все было так просто, но поначалу она даже не обратила внимания на обстоятельство, как будто бы и не затронувшее, и незначительное. Не то, что Николай возобновил брак. Даже не то, что он так переменился к любовнице, почуяв, видно, свою вину… Нет, тут было другое. Нечто более невразумительное для ревнующей женщины – удивленная неприязнь к тому, что после всех горестей, что Анна причинила ему, он не нашел в себе сил оттолкнуть протянутую ему с невысыхающим чувством собственной значимости руку. Как ни старалась Янина видеть в Николае силу, даже если она видела ее наверняка, своим предчувствиям верить не хотела и приняла за слабость истинное проявление великодушия и веры в будущее. Перед наплывом чувства несправедливости и слепоты перед ясно и четко видимым Янина Стасова была бессильна, и клокотание опаляющей обиды, тесно соприкасающейся с яростью, не давало ей покоя.