Книга Кружевные закаты, страница 104 – Светлана Нина

Она сама, нашкодив, приходила с повинной с таким же побитым видом, но вид подобного ей Николая не понравился барышне Стасовой. Точно… точно он проявил слабость, а в понимании Анны мужчина не имел на это права. Должно быть, она путала со слабостью острую способность чувствовать и глубокую порядочность.

Николай Литвинов, благодаря впечатляющей броской внешности привыкший к вниманию кокеток, испугался, что сейчас она произнесет нечто вроде: «Будемте друзьями», и приготовился разочароваться, поскольку со времен отрочества не испытывал к женщинам, произносящим подобные заезженные реплики, ни влечения, ни доверия. Но она промолчала, продолжая обтирать листья. Слишком ли нежно она касалась зеленых растений, чересчур ли соблазнительно была ее припудренная будто кожа, от прохлады зимнего сада покрытая пупырышками, но Николай неожиданно поймал себя на бредовой мысли, что глаз не может оторвать от кузины друга. Завитки ее шелковых прядей, выбившиеся из прически (как, впрочем, и всегда), затейливо спадали на шею в пируэте наклона. Стоит он в этой оранжерее, глупо держась за свои серебряные часы на цепочке, засунув вторую руку в карман и неизвестно как умудряясь даже помять брюки из легкой ткани… Вдруг Николай отчетливо представил, какое лицо у него в данный момент, и не знал, морщиться ли, смеяться или журить себя. Потом он вспомнил, что она не первая женщина, производящая на него впечатление, и успокоился, но противное чувство не угасало. Будто он пробрался в дом к хорошим людям и намеревается осуществить что-то постыдное… Но она ведь просто привлекательна, и только. А он молодой мужчина, и его симпатия скорее оправдана, чем достойна порицания.

И сама Стасова сквозь пелену собственных болящих дум (да когда они были счастливыми, и предпринимала ли она попытки сделать их другими?) засматривалась порой на Николая. Но с той поры, когда что-то щелкнуло в ней, когда показалось, что Дмитрий не так противен и далек, когда их противоестественная связь нежданно начала приносить ей удовлетворение физического характера, его восприятие ею в корне поменялось. Никогда никто не говорил ей, что так может быть, но, тем не менее, опыт показал, что не все познается словами и не всегда надо верить тем, кто якобы больше знает. Все пространство ее горячей, но скрывающей это натуры обрушилось на Мартынова. Анна, от природы весьма неглупая, испытывала от их странных взаимоотношений смесь горечи, неудовлетворенности и тоски, что в совокупности выросло едва ли не в привязанность, и ей горько было покидать человека, ставшего столь близким. Ведь, сам того не желая, он слушал ее переживания, высказанные в полу слух по ночам или в моменты скоропостижных свиданий в спешке, когда ее нижние юбки, путаясь и разлетаясь, так веселили его. Она казалась Дмитрию стеклянной, восковой, но никак не живой страстной женщиной, потому что никоим образом не проявляла себя. И он отказывался понимать, что происходит это из страха и стыда, а еще злости на него, а не от врожденной холодности. Дмитрий предпочитал не думать об этом, наслаждаясь мгновением и веселясь своему смеху. Отчасти то, что Анна была столь холодна, распыляло его еще больше, и втайне он надеялся расшевелить ее, вдохнуть страсть в ссохшуюся душу девушки.