Книга Квартира в Париже, страница 40 – Келли Боуэн

— Спасибо.

Она разгладила рукой лимонно-желтый подол, а подняв голову, заметила какой-то странный пристальный взгляд Жерома.

— У меня в зубах что-то застряло? – осведомилась Эстель. – Или я еще в чем-то провинилась?

— Нет, – поежился он и сунул руки в карманы. – Просто первый раз вижу… то есть… вид у тебя странный, – смущенно промямлил он.

— Странный?

— Да не в том смысле… – замялся он. – Алар, ты просто красавица.

Эстель окинула взглядом платье от кутюр, не в состоянии принять его слова за комплимент. Не будь рядом Жерома, тут же сорвала бы этот наряд.

— Представляешь, в «Рице» есть номер, битком набитый награбленными картинами, рисунками, скульптурами! – ушла она от ответа. – Сегодня видела.

— При всем уважении, Алар, это просто вещи, – выдохнул он. – Сейчас есть проблемы поважнее искусства.

— Знаю. Только вот смотрела я на эту коллекцию и думала: сколько же бед связано с каждым произведением. Чего стоила их добыча. Как будто передо мной свалено в кучу огромное множество искалеченных судеб в ожидании отправки неизвестно куда безо всякой надежды на возвращение.

Она прислонилась к столбику кровати.

— С утратой семейных реликвий, что объединяют людей, напоминают о прошлом, беднеет история всей страны.

Жером подошел к ней и осторожно сел рядом, продавливая своим весом матрац.

— Я не какой-нибудь генерал, командующий союзными войсками с танками и пушками в моем распоряжении, – прошептала Эстель. – У меня даже санитарной машины больше нет. – Она обхватила себя руками. – Просто одинокая модница, благодаря знатному происхождению вращаюсь среди самых сливок общества и старательно поддерживаю определенную репутацию, чтобы кутить напропалую, словно и нет никакой войны, не вызывая подозрений. Вот и все мое оружие.

— Кстати, очень грозное. Даже меня провела, а уж кому, как не мне, следовало догадаться.

— Правда? Что-то я сомневаюсь. Приходится терпеть толпы этих солдафонов, что каждый вечер набиваются в кабаре и отели, хихикать над их шутками, ярко краситься, но при этом не давать им руки распускать. Петь, когда попросят, а когда болтают между собой по-немецки, притворяться, что ни слова не понимаю. И ждать. Надеяться улучить момент, когда от выпивки или просто раздутого самомнения они сболтнут чего-нибудь лишнего, прекрасно понимая, что все собранные обрывки информации в конце концов могут оказаться полной ерундой.

— Каждая мелочь пригодится. Любая. Никогда не угадаешь, какая капля переполнит чашу.

— Жером, мелочами нынче делу не поможешь. Надо что-то посерьезней.

— Насколько серьезней? – так многозначительно спросил он, что Эстель от удивления обернулась.

— В каком смысле?

Он перехватил ее взгляд.

— Чем ты готова рискнуть?

— Чем угодно. Расскажи, что еще я могу сделать.

Он кивнул в сторону гардероба.

— Бывает… иногда надо спрятать людей. Но это очень опасно. Гораздо опаснее, чем время от времени прятать пациентов.

— А ты забыл, где мы познакомились?

Жером потянулся было к ней, но передумал и уронил руку на колено.

— Помню. Но тут совсем другое дело, чем на санитарной машине по полям гонять. Хочу быть уверен, что ты это понимаешь. Подумай хорошенько, прежде чем соглашаться.

Эстель ответила, старательно подбирая каждое слово:

— Когда мы с Рашель были совсем юными, Серж устраивал дома так называемые салоны. У него собирались художники, писатели, философы… спорили, делились мнениями, что-то объясняли. Никаких запретных тем или высказываний. Мы впервые туда попали лет в одиннадцать-двенадцать и продолжали до самой армии. Серж говорил, что самое главное – не слушать чужие мнения, а научиться думать своей головой. А значит, разобраться в самих себе.