Книга Охотники и ловцы рыб, страница 3 – Татьяна Иванова

— Не перебивай, помолчи, идолище трескучее.

— Был же Ярослав Владимирович на ту пору хоть и крещеным, но сердце имел необрезанное. А как исцелил его князь святой, так будто подменили Владимировича. Божиим человеком стал. Церковь какую в Вышгороде отстроил, митрополита из самой Охриды вызвал, святых князей прославить. И началось с той поры народное почитание святых князей-целителей: Бориса да Глеба, братьев-угодничков Христовых. А князю Ярославу Господь женку послал, молодую да пригожую, да деток уже несколько Люб ли вам мой сказ правдивый?

— Люб, люб, заслужил свою долю гуся.

В это время хозяин постоялого двора лично внес на блюде печеного гуся, И Всеслав понял, что насчет его натуральной величины Творимир не ошибся. Гусь был невероятно огромным.

— Ну и ну, эк князю Ярославу достается, — добродушно усмехнулся счастливый Творимир. — Обо мне только в Новгороде байки травят, а о князе даже в стольном граде Киеве сплетничают. Известность…

— Послушай, Творимир, — Всеслав воспользовался удачно подвернувшейся возможностью начать нужный разговор, — я тоже на днях услышал, что ты сватался к христианке будучи некрещеным. Меня это очень интересует.

Творимир, не теряя прекрасного расположения духа, молча налил крепкую медовуху себе и собеседнику, молча сделал большой глоток, медленно поставил кружку на стол, откусил от пирога, проглотил. Всеслав терпеливо ждал.

— Мы с Марьяной поженились после того, как я крестился, — наконец ответил новгородец, чуть улыбнувшись, — за некрещеного она бы замуж не пошла. И теперь я ее очень хорошо понимаю. Не обессудь, но была бы моя воля, я бы убрал от тебя Любаву подальше, пока еще ее сердечко не сильно задето.

Всеслав, не ответив, отхлебнул медовухи из своей кружки и внимательно рассматривал теперь внутренность этой кружки.

— Для нее, уж не знаю, понял ли ты это, пропавший Рагнар был и отцом и матерью и старшим братом и духовным наставником. Пока его участь неизвестна, ей не до чего.

— Я понял. Но не твоя воля творится. Рагнар пропал в моих землях, и моя помощь вам нужна, — польский рыцарь сделал еще глоток медовухи. Новгородец смотрел на него с сочувствием.

— Ты мне полюбился, Всеслав, но я же не слепой, вижу, как ты отличаешься от меня в пору моего язычества. Я был куда проще тебя.

— Расскажи.

Новгородец колебался, видимо, не желая расставаться со своим прекрасным настроением. Всеслав оторвал взгляд от кружки с медовухой и хмуро посмотрел на него.

— Моя мать была из поморян. Лютичами их теперь зовут.

— Ого! Гордые они. Независимые. Знаю.

— А отец неизвестен. Снасильничал.

Творимир, резко посерьезнев, отхлебнул из своей кружки. Всеслав не прерывал наступившее молчание.

— Не любила меня мать, понятно. Дорастила до продажного возраста и продала. Слышал, есть такой невольничий рынок в Праге?

— Кто же о нем не слышал? Самый большой невольничий рынок в славянских землях, — мрачно ответил Всеслав, держа кружку обеими руками, не глядя на собеседника.

— У них, среди пражских христиан, есть обычай, выкупать рабов. Обычно выкупают-то христиан. Но есть исключение. Святой Вячеслав, Вацлав, как они его называют, ввел когда-то такой обычай: на Пятидесятницу Пражская церковь выкупает некрещеных мальчиков, чтобы их окрестить.

— Слышал. Этот обычай епископ Адальберт возобновил, Войтех Славникович. Войтеху пражский невольничий рынок спать спокойно по ночам не давал, — с горечью заявил Всеслав. — Он вроде как христианин, а тут еврейские купцы перепродают в рабство христиан. Молоденьких красивых девиц в мусульманские гаремы, молоденьких красивых парней в мусульманские гаремы. А торговая пошлина с продаж идет на обогащение князя. Христианского князя. И все христиане города не против.