Книга Охотники на Велеса, страница 55 – Татьяна Иванова

— Доброе утро, — весело сказала Любава, — Все хорошо. Не будет из-за вас ни недорода, ни мора вселенского. Я сама вымешу тесто и поставлю хлеб в печь. Творимир, твой тулуп в сенях.

— Любка, ты поправилась? — улыбнулся Негорад. — Как я рад тебя видеть здоровой. Я тебе не говорил, но все внутренности переворачивались, когда ты на лавке такая квелая сидела.

— А не от голода, — понятливо уточнила Любава, подходя к деже, — внутренность-то твоя переворачивалась?

— И то верно, — вздохнул Негорад, поднимая смеющийся взор к потолку. — Ты вроде своя. Знаешь, какой я прожорливый. А перед другими неудобно. Особенно перед такими красивыми, — он оглянулся, не вошел ли случайно Харальд.

Но только когда хлебы выпеклись окончательно, в избу зашел их Старшой, сильно рассеянный. Любава поколебалась, начинать с ним разговор или не начинать, но решила начать. Ближе к вечеру могло стать еще хуже.

— Харальд, слышишь, я завтра с Сольмиром пойду в святилище. Слышишь?

— Слышу, — ответил варяг и не к месту улыбнулся.

— А где Ростила?

— Спит еще. И не надо ее будить.

Солнечные лучи освещали избу, превращая деревянную горницу в сказочные хоромы, потрескивала печь, аромат выпекшегося хлеба витал вокруг печи. Харальд подошел к окну и тихо заговорил на своем родном языке.

— Ты сочинил вису, Харальд? — удивленно спросила Любава. — Переведи, а… Я поняла только про пепелище, зарастающее багряными цветами. Багряными цветами любви? Я правильно перевела?

Харальд отступил от окна, сквозь зубы помянул князя асов, то есть, Одина, также раздобытый Одином в пещере прекрасной женщины одрёрир, то есть напиток поэтов, и приставучая новгородка увидела, что варяг покраснел. Такое зрелище она созерцала в первый раз в своей жизни, и потому потеряла дар речи. Харальд тоже молчал. Потом со двора донеслось пение. Ростила вывешивала сушиться мокрые вещи. Она их вывешивала уже третий день. А на ночь снимала и складывала в сенях. Потому как не должно оставлять мокрое белье на ночь на веревках, иначе в Муромле кто-нибудь повесится. Новгородцы терпели. Хотя Любаве очень не хватало ее теплой шерстяной свитки, в которой она была на болотах, но пусть муромцы живут счастливо и припеваючи.

Новгородка вышла во двор. Ростила счастливо и припеваючи вешала мокрые вещи сушиться, а на ее правом запястье сверкал в лучах солнца широкий серебряный браслет, которого вчера точно не было. Любава обняла подругу сзади за плечи.

— Все хорошо?

Ростила развернулась к ней, обняла и прошептала в самое ухо.

— Ох, хорошо. Так хорошо.

Она поцеловала браслет на собственном запястье и снова прижалась к Любаве.

— Когда с тобой твой милый, твой ладо, это совсем не так, как если кто чужой, — еле слышно произнесла Нежатовна и смутилась окончательно. Снова принялась поправлять влажные вещи на веревке.

— О чем и речь, — с умным видом вздохнула Любава. — Потому-то наш князь и запрещает все эти Купальские ночи и Волчьи дни. Князь Ярослав знает, что делает. Да и жена у него сообразительная.

— Любка, нужна твоя помощь, — сзади окликнул девушку Негорад. Та подобрала вышитый голубыми цветами подол и стремительно побежала к нему навстречу. После болезни ей было так приятно бегать. Воин подхватил ее и поставил рядом с собой. Иначе бы Любава промахнулась с разгону.