Книга Стальное сердце, страница 99 – Кэролайн Ли

За дверью шорох – должно быть, он меня и разбудил. Слышно, как отодвигают засов. Дверь отворяется, и вот уже не слабый свет из окна, а целый сноп лучей озаряет часовню. Вскидываю руку, чтобы заслониться, и на миг слепну.

— Здравствуй, Кон.

В часовню входит Джон О’Фаррелл.

— Здравствуйте. – Голос меня не слушается, будто я несколько дней не разговаривала. Не знаю, в каком качестве он сюда пришел – как мэр Керкуолла или как друг семьи, а спросить не решаюсь.

Вид у него измученный, как и у майора Бейтса, лицо осунулось, на веках тончайшая паутинка сосудов.

— Зайти не пригласишь? – спрашивает он, и я вежливо улыбаюсь, хоть и нахожу вопрос не вполне уместным. А может, мне лучше и вовсе не улыбаться, даже в ответ на шутку? Если увидят, что я могу улыбаться после всего, что случилось, не сочтут ли меня бессердечной?

Джон, очутившись в часовне, дивится росписям, как и все. Не знаю, может ли красота примелькаться. Надеюсь, нет.

— Майор Бейтс говорит, у тебя провалы в памяти, – начинает Джон.

— Да. – Смотрю в пол, чтобы не выдать себя взглядом.

— Но майор говорит, ты во всем винишь себя. И сдается мне, Кон, что-то здесь не так. Может быть, ты путаешь? Может быть, это кто-то другой затеял, а ты пошла на поводу?

Я молчу. Джон отворачивается, смотрит в витражное окно, на лице играют цветные блики.

— Может, это Энгус придумал? Или тот пленный, Чезаре, – могло ему в голову такое прийти? Или Дот?

— Нет, это не Дот! – восклицаю я. – Дот тут ни при чем.

На крышу часовни садится птица и тут же вспархивает, хлопая крыльями, будто трепещет чье-то испуганное сердце.

Джон, задумчиво кивнув, идет вглубь часовни, прикасается к алтарю, к дарохранительнице, к чаше для святой воды – кажется, будто она из камня, а на самом деле из автомобильной покрышки и выхлопной трубы, а сверху залита цементом.

Чуть раньше и я прикасалась к чаше, вспоминая, какая она на ощупь. Внизу под чашей что-то блеснуло. И я достала оттуда кусок металла, длиной и толщиной с мизинец, с острым, как нож, краем. И спрятала в рукав.

Джон О’Фаррелл все не может налюбоваться часовней. И я вспоминаю, как было здесь уютно и покойно, совсем как дома. Вспоминаю, как звенел здесь смех итальянцев и отдавался эхом, будто под куполом большого собора.

Голова гудит.

— Но прошу, пойми, – продолжает Джон, – дело очень серьезное, подумай о последствиях. Речь о… об убийстве, Кон.

Представляю балку, с нее свисает длинная веревка. Меня вздергивают. Веревка, словно чьи-то упрямые руки, сдавливает горло.

У меня вырываются частые, хриплые вздохи.

Соберется народ, посмотреть, как меня будут вешать, – точно так же смотрят, как тащат невод или как забивают скот. Потом все разойдутся по домам и за ужином станут обсуждать казнь. История о моей смерти их согреет.

Сжавшись в комок, стискиваю себе горло.

— Дыши глубже, – велит Джон. – Медленно-медленно.

Да где там! Я дышу словно сквозь узкую трубочку, смотрю в одну точку.

Джон выводит меня из часовни, взяв под локоть. Щурюсь от яркого света и будто издалека слышу, как возмущается охранник, а Джон кричит на него, и тот уступает.

Джон ведет меня под гору, прочь от часовни, от лагеря с карцером, от барьеров, в сторону залива. Я плетусь рядом, как слепая, с хриплой одышкой, а он твердит снова и снова: