Книга Стальное сердце, страница 90 – Кэролайн Ли

А вот и они, поднимаются вверх по склону – крики, смех. Праздник как-никак, а многие из них впервые на острове. У порога часовни они замирают в нерешительности; изумленные возгласы – мол, надо же, как будто из камня сложена!

Меня переполняет гордость, слышал бы их Чезаре! Только вот вряд ли они сказали бы ему об этом.

Первым заходит в часовню Джон О’Фаррелл. Седины в волосах у него прибавилось, щеки ввалились, цвет лица болезненный. От Бесс я знаю про его сына Джеймса, и сердце кровью обливается – и за парня, товарища моего детства, и за его отца, который стоит сейчас передо мной, когда-то он был лучшим другом моего отца. Изумленно раскрыв рот, он разглядывает своды часовни – и не замечает ни меня, ни Кон, стоящих у входа.

— Здравствуйте, мистер О’Фаррелл. – Мне делается вдруг неловко перед этим человеком из прошлого. А когда-то он меня учил письму, таблице умножения.

— А-а, здравствуй… – Оглядев меня в юбке и Кон в брюках, он прибавляет: – Здравствуй, Дот.

Я киваю, а про себя гадаю, заметно ли со стороны, насколько мы изменились. Можно ли, совершенно преобразившись внутри, для окружающих оставаться прежними? Те же мысли меня посещали и когда исчезли наши родители; знакомые тогда замечали с одобрением: «А ты хорошо выглядишь» – можно подумать, я должна была целыми днями лить слезы и рвать на себе волосы.

И про себя я думала: «Да что вы знаете о горе, об утратах? Да ничего вы не понимаете!»

Джон О’Фаррелл неловко топчется на месте, смотрит в пол.

— Простите, если вам тут… тяжко живется.

Не знаю, какие именно новости с острова докатились до Керкуолла, сколько в них правды, а сколько вымысла. И вспоминаю, как Джон дал слово нашему отцу-рыбаку, что никогда нас не оставит.

— Думаю… – отвечаю я и вижу, как Джон насторожился, – думаю, в войну всем тяжко приходится, везде. Так или иначе.

Джон благодарно улыбается:

— Ты умница, Дот.

Улыбаюсь в ответ, а про себя думаю: да ничего вы не понимаете!

Джон идет к алтарю полюбоваться росписями, а в часовне меж тем собирается народ. Старик Кэмерон со своим вечным кашлем; Нил Макленни и его семья; Марджори, мать Бесс Крой, с целым выводком ребят. Малыши, раскрыв рты, таращатся на росписи, трогают обшитые гипсом стены, алтарную решетку. В часовне звенит смех. Всюду изумленные, восторженные лица.

Вскоре, ухмыляясь, заходит Роберт Макрэй. А следом – Энгус Маклауд. Мне тошно на него смотреть, но я все делаю как задумано. Подхожу к Кон, становлюсь рядом, касаясь ее плечом.

Энгус останавливается перед нами.

— Смотреть на вас – двойное удовольствие, даже в такой паршивый день, – говорит он.

— Здравствуй, Энгус. – Слова мне даются с трудом. У меня немало причин быть с ним сегодня любезной, но главная из них сейчас – он должен быть спокоен, когда появится Чезаре. Без меня некому будет его утихомирить.

Энгус, оглядев меня с головы до пят, улыбается, подходит вплотную.

— Прости, что… – Он подносит руку к горлу. – Не хотел тебя обидеть, ей-богу.

Хочется закричать: ты меня за горло хватал, прижимал к стене, приставал с поцелуями, лез под юбку! Как это – не хотел обидеть?!

Сглатываю, киваю. Стук сердца отдается в ушах. Если скажу хоть слово, то закричу или меня вывернет наизнанку. Через силу улыбаюсь. Все мышцы затекли, будто одеревенели.