Книга Полынь – сухие слёзы, страница 157 – Анастасия Дробина

— Ну, вот ещё… Где ты увидал? – Ефим пошёл к лошадям. Вдвоём с братом они нырнули под брюхо мирно хрупающему травой рыжему, засовещались вполголоса, ощупывая его переднюю ногу… И в это время кто-то взъерошенный, тяжело дышащий кубарем выкатился из тумана прямо к лошадиным копытам.

— Антип! Ефимка! Прокоп Матвеич! Уф, слава богу…

— Кто тут? – недовольно спросил Прокоп, поднимаясь со снопов и отряхивая бороду от соломы. – Подь поближе, что пыхтишь? Васька, ты, что ль? Пошто, как леший, середь ночи бродишь? Нешто не умотался? Тётка Наталья-то знает, где ты?

— Дядя Прокоп, ох, скорей, ради господа, скорей… – хрипло, прерывисто заговорил подросток, и даже в темноте видно было, как он дрожит. – Мамка знать ничего не знает, они… Они с бабами на дальнее поле пошли, Устьку Шадрину убивать, потому – ведьма она…

— Ты что, рехнулся? – озадаченно переспросил Прокоп. – Аль шутковать взялся? Кому она нужна, Устька? Из ней ведьма, как из меня архиерей… Эй, Антип, Ефим, подите сюда! Слышьте, что малой-то говорит?

Антип не отозвался: он молча, сосредоточенно возился в кустах. Выбрался он оттуда с увесистой палкой, подошёл к рыжему и легко вскочил ему на спину. Коротко простучали копыта, и рыжий вместе с седоком скрылся в тумане. Ефим некоторое время смотрел вслед брату, затем выругался так, что Васька, зажмурившись, присел, вихрем взвился на гнедую кобылу, рявкнул: «Ну, дохлая!!!» – И лошадь полетела в туман.

— Ох ты, нелёгкая, дождались… – пробормотал Прокоп, неловко пробежав несколько шагов вслед за лошадьми и растерянно остановившись на пустой дороге. Затем торопливо вернулся к реке, вывел из воды чалого мерина, неловко взобрался на него верхом и, не слушая испуганных вопросов жены, пустился за сыновьями. Васька тем временем во все лопатки нёсся в другую сторону – к лесу, к недожатой полоске Шадриных.

Устинья с матерью дожали полосу ночью. Солнце давно скрылось, месяц тускло освещал пустое поле, в котором сонно цвиркали ночные кузнечики.

— Всё, слава господу, – едва выговорила Устя, довязав последний сноп и выпуская из рук горячую, влажную от пота рукоятку серпа. – Управились, кажись. Спина гудит, спасу нет… Матуш, поспать успеем?

— Ты спи, – коротко отозвалась Агафья, сидящая на траве под кустом бузины. Если бы Устя не была такой уставшей, то заметила бы, что мать встревожена и то и дело поглядывает на смутно белевшую сквозь туман дорогу. – А лучше домой иди.

— На что? – Устя, шатаясь, добрела до края поля и ничком повалилась в траву рядом с матерью. – Почти три версты… когда спать можно… наутро-то ведь на барские… Ох, не могу-у-у… – не договорив, она уснула. Агафья поднялась, сходила за брошенным дочерью серпом, долго стояла среди поля, всматриваясь в дорогу. Затем, перекрестившись, вернулась, тяжело присела… и тут же вновь вскочила, как ужаленная: из тумана одна за другой, вереницей, стали появляться тени.

— Сгинь-пропади, нечистая! – хриплым шёпотом выкрикнула Агафья и осеклась: перед ней стояли сельские бабы. Их было человек пятнадцать, растрёпанных, усталых, как и сама Агафья; несколько девок с испуганными лицами жались за их спинами.

— Здорово, – как можно спокойнее поприветствовала баб Агафья, незаметно поискав глазами серп. – Как отжались? Доспели?

— Слава богу, – ответила за всех тётка Фёкла, пристально, без улыбки глядя в лицо Агафьи. – Девка-то твоя, Агаша, где?