Книга Прощаю – отпускаю, страница 169 – Анастасия Дробина

— Барыня, миленькая, не продавайте меня!!! – завопила Василиса так, что Дунька зажмурилась, а от цыганских костров к ним обернулись тени.

Настя поморщилась и резко махнула рукой:

— Замолчи, дура! Я не собираюсь тебя продавать! Ну вот тебе крест святой, не реви только! Поезжайте домой, а я вернусь с барином! Дунька, слушайся, тебе говорят!

Дунька собралась было заспорить, но Настя нахмурилась так, что верная девка только махнула рукой, схватила вожжи и рявкнула:

— Пошёл, дохлятина, чтоб тебя волки сожрали!

Рыжка мотнул головой и спокойно тронулся с места. А Настя, не оборачиваясь, зашагала по седой от росы траве к цыганским кострам.

— Васька, отстань. Мне не нужен твой запальный мерин.

— Какой «мерин», барин?! Какой запальный?! – невысокий, лохматый, похожий на рассерженного домового цыган даже подпрыгнул на месте и в праведном гневе хлопнул себя кнутовищем по сапогу. – Ты, видать, не в обиду будь сказано, и в конях не смыслишь ничего! И добрых жеребцов не видал никогда! Ишь, чего выдумал, – запальный! Да он десять вёрст пробежит – дыха не перебьёт, а ты…

Стоящие вокруг цыгане согласно загудели. Закатов смерил их насмешливым взглядом. Снова подошёл к предмету спора, невозмутимо хрупающему травой. Это был высокий, тонконогий каурый жеребец лет пяти от роду. Закатов, слегка сощурившись, долго смотрел на него. Затем, не оборачиваясь, попросил:

— Сними-ка, друг, с него путы.

— Это зачем, барин? – настороженно спросил цыган.

— Сними, а то и покупать не стану!

Васька сердито пожал плечами, но путы с каурого всё же снял и, бросив их в траву, насмешливо повернулся к Закатову:

— Ну? Чего теперь углядишь, золотой мой?

Тот, не обращая на цыгана внимания, подошёл вплотную к жеребцу. Ласково огладил его, похлопал по спине и долго вслушивался в лошадиное сопение. Затем внезапно приказал:

— А ну, в стороны, черти! – и под испуганные, удивлённые возгласы цыган взлетел жеребцу на спину. Тот недовольно всхрапнул, сделал было свечку, но Закатов удержал его, шлёпнул по крупу, прикрикнул – и каурый с места взял в карьер.

Через несколько минут нарастающий топот копыт возвестил о том, что каурый с седоком возвращаются. Цыгане расступились, и жеребец ворвался в освещённый круг света у костра, тяжело, со свистом дыша и прядая ушами. Даже в неверном свете огня было видно, как он взмылен. Закатов спрыгнул на землю. Покачнулся, неловко наступив на больную ногу, удержался за холку каурого. С усмешкой взглянул на Ваську.

— Ну, взгляни на чудо своё! Хоть отжимай его! А ведь полверсты всего проскакали! Я подозревал, что он запальный, но что до такой степени…

— На что, барин, коня умучил, ей-богу… – смущённо проворчал цыган, обтирая рукавом вздымающиеся бока каурого. – Не нравится – ну так и не купляй, а мучить зачем?

— Мучить? Полуверстою галопа? – поднял брови Закатов. – Может, прикажешь носить его на руках за экипажем?

Васька сердито огрызнулся, но слова его потонули в хохоте цыган. Закатов смеялся вместе с ними и не сразу заметил голопузого мальчишку, который нёсся к костру и на бегу орал во всё горло:

— Э, раё, раё, кэ ту тыри раны явья! Джял адарик!^[8]

— Что за вздор? – Закатов резко повернулся – и сразу же увидел жену. Она шагала к костру в окружении цыганок, которые дружелюбно улыбались ей. Выражение лица у Насти было самое решительное, но было видно, что ей сильно не по себе в обществе этих загорелых, оборванных и шумных тёток.