Книга Прощаю – отпускаю, страница 125 – Анастасия Дробина

— Ты… наверняка побежишь?

Берёза молчал, и Ефим не осмелился переспросить. В остроге было тихо. Осяня наконец устал ругаться со своей Манькой и уснул. Перестала скрестись даже мышь под полом. У Ефима уже начали слипаться глаза, когда негромкий голос атамана раздался вновь:

— Ты-то, паря, на весь срок здесь, али подорвёшься?

Сна как не бывало: Ефим торчком сел на нарах. Глядя в тёмный угол, сквозь зубы спросил:

— Шутишь, дядя Берёза? Куда мне – с бабой-то?

— Ну, баба с воза – кобыле легче… К тому ж скоро она и сама с твоей шеи слезет, ослобонишься.

Ефим встал, резко повернулся к нему. Впился глазами в комковатое лицо, ловя в нём хоть тень насмешки. Но Берёза казался спокойным, как всегда, и равнодушная уверенность его голоса напугала Ефима всерьёз.

— А ты что, может, слышал чего? – с напускной небрежностью спросил он. – Про Устьку мою? Ты говори… всё едино узнаю!

— Не слыхал, – зевнув, отмахнулся Берёза. – И слыхал бы – не сказал, не люблю я лясов про баб… Просто ты, щеня, на свете два десятка лет живёшь – а я уж пятый дотягиваю. И бабья поболе твоего и видел, и щупал… И резал. Паскуды они все до одной. И в том не повинны, просто сроблены так. Кто поманит, за тем и пойдут. И сладенькое любят, и житьё красивое. И матерю родную за всё это продадут. Я по молодости-то, как ты, из-за баб бесился – а потом перестал. Ну, что с них взять? Из кошки коня не сделаешь, из бабы человека не скроишь. Только и годны, что детей рожать… И в том спасибо.

— Врёшь. – Ефим отвернулся. – Устька моя не такова.

— Ну, дай бог, – безразлично отозвался Берёза. – Может, и я чего не знаю на старости лет. Спать давай, паря. Ох ты, господи, вот бы неделю на работу не гоняли… Шкура бы хоть заросла!

Атаман и в самом деле вскоре заснул, уткнувшись лицом в огромный кулак и оглашая острог раскатистым храпом. Ефим же до рассвета не сомкнул глаз, то растягиваясь на нарах, то садясь и с тоской глядя на то, как в окне бледнеет и понемногу закатывается звезда. То и дело он посматривал на соседние нары, надеясь, что проснётся брат. Но Антип спал – хмурясь и что-то сердито бормоча во сне.

— Господи, Катька, ложилась бы ты спать! – сиплым от усталости голосом сказала Устинья, бухая у дверей ведро воды. – Ну, что ты мечешься, толку-то… Всё мы сделали, что можно. Теперь только на Бога надеяться… Поспи-ка!

Катька, сидевшая на полу у стены, не отозвалась. Стояла безлунная ночь. Холодная звезда, повисшая в окне, странно мигала и двоилась в глазах Устиньи. «С устатку, верно…» – подумала она, оглядывая спящий лазарет.

Из тех десятерых, кого вчера приволокли с пожара, двое умерли почти сразу. Третий, сплошь обожжённый, всю ночь страшно кричал, а к утру умер тоже: едва успели позвать священника причастить и соборовать. Прочие погорельцы чувствовали себя вполне сносно и даже втихомолку радовались, что можно немного отдохнуть от тяжёлой работы. Но вот цыгану было на самом деле плохо. Ноги, к счастью, отнимать не пришлось: доктор Иверзнев, осмотрев Яшку, сказал, что пока нужды в ампутации нет и нужно ждать.

— Покуда сам помрёт?.. – жалобно уточнила Катька, на которой не было лица. Иверзнев не сумел даже выругаться в ответ.

— О чём ты… У него к ночи непременно поднимется жар. Организм сильный, борется. Будем надеяться, что всё окажется хорошо. Не ты ли сама мне говорила, что как конокрада ни бей, а через три дня встанет?