Книга Прощаю – отпускаю, страница 123 – Анастасия Дробина

— Послушай, Устька, – помедлив, сказал Ефим. – Я тебя сегодня теребить не буду, сам вижу, что делается… Но ты ведь мне слово дала. Обещалась, что уйдёшь отсюда! Говорила или нет?

— Да… как же я уйду теперь, Ефим? – почти с испугом спросила она, повернувшись наконец к мужу и глядя на него безмерно изумлёнными глазами. – Куда же я уйду отсюда? Как же без меня-то тут? Смотри, сколько людей свезли! Тут ведь не на один день и не на неделю даже… И Яшку отхаживать надо, не то Катерина, не ровён час, в петлю сунется… Ефим, да что ж ты не поймёшь никак, иродина?!

— Отчего ж не понять? Ясно всё. – Чёрное от сажи и ожогов, перепачканное засохшей кровью лицо Ефима окаменело. В глазах появился холодный, чужой блеск. Устинья тихо ахнула:

— Ефим! Да что ж ты, дух нечистый… Пожди, послушай!..

— Прощай, жёнка, – коротко сказал он. – Живи одна.

Повернулся и пошёл прочь с больничного двора – туда, где у ворот дожидался казачий конвой.

— Ефим! Да постой же, бессовестный! – рванулась было вслед за ним Устинья.

Но в это время из барака раздался встревоженный голос Иверзнева:

— Устя! Где ты там пропадаешь?! Живее, тут надо подержать…

— Господи… Богородица всеблагая, помоги ты мне… Вразуми… – простонала Устинья, хватаясь за голову. Но из больнички послышались дикие отчаянные крики, и она опрометью кинулась туда. Ефим не видел этого, не обернулся.

В воротах он столкнулся с Брагиным. Тот отрывисто говорил запыхавшемуся, истово кивающему на каждое слово молодому казаку:

— …и немедленно найти Рибенштуббе! Пусть ждёт в конторе! Немедленно, где бы ни был! И смотри у меня ещё, чтобы… – тут он заметил стоящего рядом Ефима и, хмурясь, спросил:

— Ты зачем здесь? Тебе нужно в лазарет!

— Просьба до вас, барин.

— Что-то хочешь за своё геройство?

— Не много хочу. – Ефим помолчал, глядя через плечо начальника в блёкнущее зимнее небо. – Дозвольте в острог, к мужикам вернуться.

Брагин молчал. Ефим чувствовал его внимательный взгляд, но не отвечал на него, по-прежнему, до рези в глазах глядя в небо.

— Что ж, как знаешь. Поди к караульному, скажи – я разрешил. – Брагин снова помолчал. – Дурак ты, Силин, право слово…

— Какой уродился, – сквозь зубы ответил Ефим. Повернулся и, сутулясь, зашагал прочь.

Ночью он сидел на нарах в остроге, не спал. Страшно саднили ожоги, хотя мазь, которую Антип принёс из лазарета и молча поделился с братом, изрядно помогла. Под полом скреблась мышь. Что-то беспокойное шуршало за печью, пробиваясь сквозь мерный храп трёх десятков человек. Иногда лязгали цепи, когда кто-то поворачивался во сне. В дальнем углу ругался, не просыпаясь, питерский грабитель Осяня: «Полезай, Манька… Полезай, лахудра… Полезай, рыло разобью…» Из сеней слышались мерные шаги караульного. В окне светила одинокая звезда. Ефим смотрел на неё уже второй час, чувствуя, что не может заснуть. Стоило закрыть глаза – и сразу же вздёргивался в памяти весь сегодняшний день: сыплющиеся с потолка искры, жар, удушливая боль в груди, сизый страшный дым, крики, хрипы, рыдания… «Вот она – каторга… Правильно Яшка говорил – подорвать бы отсюда… А куда рвать? Цыганам хорошо, они к себе в табор придут, и кто их там искать будет? А нам с Антипкой деться некуда… Да ведь и не пойдёт он!» Ефим осторожно покосился туда, где лежал брат. С нар доносилось ровное сопение.